ГОТАМА



ГОТАМА

В городе Саватхи каждый ребенок знал имя Возвы­шенного Будды, и каждый дом готов был наполнить чашу для подаяния ученикам Готамы, безмолвным про­сителям. Поблизости от города находилось излюблен­ное прибежище Готамы, роща Джетавана, которую даровал ему и его сподвижникам богатый купец Анатхапиндика, верный почитатель Возвышенного.

На это место указывали рассказы и ответы, вы­слушанные молодыми аскетами в поисках прибежи­ща Готамы. И когда они очутились в Саватхи, в пер­вом же доме, у дверей которого они остановились, прося подаяния, им предложили пищу, и они приня­ли ее, а Сиддхартха спросил у женщины, что подала им поесть:


— О благодетельница, нам бы очень хотелось уз­нать, где пребывает досточтимейший Будда, ибо мы, лесные аскеты-саманы, пришли увидеть Совершен­ного и услышать проповедь из собственных его уст.

И ответила женщина:

—  Поистине, лесные саманы, вы пришли туда, куда вам потребно. Знайте же, в Джетаване, в саду Анатхапиндики, пребывает Возвышенный. Там и вы, странники, сможете переночевать, ибо в саду том до­вольно места для всех несчетных множеств, что сте­каются слушать проповедь из собственных его уст.

И возрадовался Говинда, и радостно сказал:

—  Прекрасно, значит, наша цель достигнута и путь наш завершен! Но скажи нам, о матерь стран­ников, знаешь ли ты его, Будду, видела ли его сво­ими глазами?

Женщина молвила на это:

— Много раз я видела Возвышенного. Много дней видела, как он ходит по улицам, безмолвный, в шафранно-желтых одеждах, как безмолвно протягивает у дверей чашу для подаяния, как уносит с собою наполненную чашу.

С восторгом внимал ей Говинда, и о многом еще хотелось ему расспросить и о многом услышать. Но Сиддхартха напомнил, что время продолжить путь. Они поблагодарили, и пошли дальше, и почти не спра­шивали о дороге, потому что в Джетавану шагало не­малое число странников и монахов из общины Гота­мы. А когда ночью они добрались до места, там сно­вали люди, слышались возгласы и разговоры тех, кто искал приюта и обретал его. Оба аскета, привычные к лесной жизни, быстро и без шума отыскали себе при­бежище и отдыхали до утра.

На восходе солнца они с изумлением увидали, сколь великое множество народу — верующих и лю­бопытных — здесь ночевало. Монахи в желтых одеж­дах прогуливались по всем дорожкам прекрасной рощи, сидели там и сям поддеревьями, погруженные в созерцание или увлеченные духовной беседой; точ­но город выглядели тенистые сады, и людей в них было, что пчел в улье. Большинство монахов с чаша­ми для подаянья шли в город, чтобы собрать пищу на обед, единственную их трапезу. И сам Будда, Просвет­ленный, тоже просил по утрам милостыню.

Сиддхартха увидел его и тотчас узнал, словно кто- то из богов сделал ему знак. Он увидел скромного че­ловека в шафранно-желтой одежде, который шел по дороге с чашей для подаянья в руках.

— Смотри! — тихо молвил Сиддхартха Говинде. — Вот он и есть Будда.

Внимательно посмотрел Говинда на монаха в жел­той одежде, который как будто бы ничем не отличал­ся от сотен других монахов. И скоро Говинда тоже понял: да, это он. И оба пошли следом, наблюдая за ним.

Будда шагал своей дорогой, неприметный, погру­женный в свои мысли, безмятежное лицо его не было ни радостно, ни печально, он как бы тихонько улы­бался про себя. С затаенной улыбкой, безмятежный, спокойный, чем-то похожий на пышущего здоровьем ребенка, Будда и двигался, и носил свое одеянье, и ступал в точности как все монахи, в точности как предписано. Однако его лицо, и поступь, и безмятеж­но устремленный долу взор, и безмятежно опущен­ная рука, и даже любой из пальцев его безмятежно опущенной руки говорили об умиротворенности, го­ворили о совершенстве — он никому не подражал, никого не искал, мирно дышал невозмутимым поко­ем, неугасимым светом, высочайшей умиротворенно­стью.

Вот так Готама шел в город собирать подаянье, и оба аскета узнали его единственно по совершенству его покоя, по безмятежности облика, в котором не чувствовалось ни искания, ни хотения, ни подража­ния, ни усилия — только свет и умиротворенность.

— Нынче мы услышим проповедь из его уст, — сказал Говинда.

Сиддхартха не ответил. Проповедь мало интересо­вала его, он не верил, что почерпнет из нее нечто новое, ведь и сам он, и Говинда не раз уже слыхали, в чем со­стоит учение этого Будды, хотя бы и из вторых и третьих уст. Но он внимательно смотрел на голову Готамы, на его плечи, на его ноги, на безмятежно опущенную руку, и казалось ему, будто каждый палец, каждый ноготь этой руки были учением и проповедью, говорили, дышали, благоухали, блистали истиной. Этот человек, этот Буд­да был истинным, настоящим до малейшего шевеленья мизинца. Этот человек был святым. Никогда Сиддхар­тха не почитал так ни одного человека, никого никогда так не любил, как его.

Они проводили Будду до города и молча верну­лись обратно, ибо сами намеревались в этот день воз­держаться от пищи. Они видели, как Готама воротил­ся, как вкушал трапезу в кругу своих учеников — тем, что он съел, не насытилась бы и птица, — видели, как он удалился под сень манговых деревьев.

А вечером, когда спала жара и весь лагерь ожил и собрался вместе, они услышали проповедь Будды. Ус­лышали его голос, и он тоже был совершенен, полон совершенного спокойствия, полон умиротвореннос­ти. Готама проповедовал учение о страдании, о происхожденье страдания, о пути к уничтоженью страда­ния. Спокойно и ясно текла его безмятежная речь. Страданием была жизнь, и мир исполнен страдания, но уже найдено избавление: обретал избавление тот, кто шел путем Будды.

Кротким, однако же твердым голосом говорил Возвышенный, проповедовал. Четыре Истины, про­поведовал восьмеричную дорогу, терпеливо шел при­вычным путем поучения, примеров, повторений, светло и безмятежно парил его голос над внемлющи­ми, как светоч, как звездное небо.

Когда Будда — уже настала ночь — завершил свои речи, иные из паломников вышли вперед и попроси­ли принять их в общину, нашли свое прибежище в уче­нии. И Готама принял их с такими словами:

— Вот и услышали вы учение, вот и оглашена его проповедь. Придите же и живите в святости, дабы по­ложить конец всякому страданию.

И Говинда тоже выступил вперед, робкий Говин­да, и молвил:

— И я ищу прибежище у Возвышенного и в уче­нии его, — и попросил допустить его в число учени­ков, и был допущен.

Немногим позже, когда Будда удалился на ноч­лег, Говинда обратился к Сиддхартхе и пылко вос­кликнул:

— Сиддхартха, не пристало мне делать тебе упре­ки. Мы оба слышали Возвышенного, оба внимали его проповеди. Говинда выслушал поучение и обрел в нем прибежище. А ты, досточтимый, разве не желаешь идти дорогою избавления? Разве станешь ты медлить, станешь еще ждать?

Сиддхартха как бы пробудился от сна, внимая речи Говинды. Долго смотрел он Говинде в лицо. Потом тихо, без насмешки в голосе молвил:

—  Говинда, друг мой, вот ты и сделал шаг, вот и выбрал свой путь. Всегда, о Говинда, ты был моим дру­гом, всегда шел следом за мною. Я часто думал: не сде­лает ли Говинда когда-нибудь собственный шаг, без меня, по зову своей души? И вот ты стал мужчиной и сам выбираешь свой путь. Так пройди же его до кон­ца, о друг мой! И обрети спасение!

Говинда, который еще не вполне понимал, нетер­пеливым тоном повторил свой вопрос:

—  Говори же, прошу тебя, мой дорогой! Скажи мне — ведь иначе и быть не может, — что и ты, мой сведущий друг, обретешь прибежище у Возвышенно­го Будды!

Сиддхартха положил руку свою на плечо Говинды.

— Ты не услышал моего благословения, о Говин­да! И я повторяю его: пройди же этот путь до конца! Обрети спасение!

В этот миг осознал Говинда, что друг покинул его, и заплакал.

— Сиддхартха! — жалобно вскричал он.

Сиддхартха же приветливо молвил:

— Не забывай, Говинда, теперь ты один из мона­хов Буд ды! Ты отрекся от родины и от отца с матерью, отрекся от семьи и собственности, отрекся от своей воли, отрекся от дружества. Так того желает учение, так желает Возвышенный. Так пожелал ты сам. Завт­ра, о Говинда, я покину тебя.

Долго еще бродили друзья в роще, долго лежали, и сон не осенял их своим крылом. А Говинда снова и снова упрашивал друга открыть ему, отчего не желает он обрести прибежище в учении Готамы, какой изъян видит он в этом учении. Но Сиддхартха всякий раз уклонялся от ответа, говорил только:

—Успокойся, Говинда! Прекрасно учение Возвы­шенного, разве можно найти в нем изъян!

Ранним утром один из сподвижников Будды, один из старейших его монахов обошел рощу, скликая к себе всех послушников, обретших прибежище в уче­нии, дабы облачить их в желтые одежды и сообщить им первые уроки и обязанности их теперешнего зва­ния. Тут Говинда оторвался от друга своей юности, обнял его напоследок и примкнул к веренице послуш­ников.

А Сиддхартха в задумчивости прохаживался сре­ди деревьев.

И встретился ему Готама, Возвышенный, а когда он благоговейно поздоровался с ним и прочел во взгляде Будды огромную доброту и безмятежность, то воспря­нул духом и попросил у Досточтимого позволенья об­ратиться к нему. Молча, кивком Возвышенный даро­вал ему свое позволенье.

— Вчера, о Возвышенный, — молвил Сиддхартха, — мне выпало счастье услышать твою чудесную проповедь. Из далеких мест, пришел я сюда вместе с моим другом услышать эту проповедь. И теперь мой друг останется среди твоих сподвижников, найдя прибежище в твоем учении. А я продолжу свое странствие.

—  Как тебе будет угодно, — учтиво ответил Воз­вышенный.

—  Непомерно дерзостна моя речь, — продолжал Сиддхартха, — но я не хотел бы покинуть Возвышен­ного, не поведав ему откровенно, без утайки, мои мысли. Подарит ли мне Досточтимый малую толику своего времени? Выслушает ли меня?

Будда безмолвно кивнул в знак согласия.

И Сиддхартха заговорил:

Одно, о Досточтимейший, восхитило меня в твоей проповеди более всего. В учении твоем все со­вершенно ясно, все доказательно; совершенной, никог­да и нигде не прерывавшейся цепью предстает у тебя мир, вековечной цепью причин и следствий. Никто до сих пор не видел этого столь ясно, никто не дока­зывал столь неоспоримо; поистине у каждого брах­мана должно сильнее биться сердце, когда сквозь приз­му твоего учения мир открывается ему как совершен­ное единство, целостное, прозрачное, словно крис­талл, независимое от случая, независимое от богов. Пусть останется под вопросом, добрый это мир или злой, мучительна или радостна в нем жизнь; вероят­но, это и не важно, но единство мира, взаимосвязан­ность всего происходящего, принадлежность и боль­шого, и малого к общему потоку, к общему закону причинности, становления и умирания — вот яркий светоч твоего высокого учения, о Совершенный. И тем не менее, согласно твоему же учению, это един­ство и логическая упорядоченность всех вещей име­ют в одном месте разрыв, сквозь маленькую щелку вливается в этот мир единства нечто чужеродное, не­что новое, прежде небывалое, невыявляемое и недоказуемое — твое учение о преодоленье мирского, о спасении. Но эта маленькая прореха, эта маленькая трещинка вновь ломает и упраздняет весь вековечный и единый мировой закон. Надеюсь, ты простишь мне это возражение.

Безмятежно, невозмутимо выслушал его Готама. А затем Совершенный молвил доброжелательным, уч­тивым и ясным голосом:

— Ты слышал проповедь, о сын брахмана, и хоро­шо, что ты так глубоко размышлял о ней. Ты нашел в учении трещинку, изъян. Что ж, продолжи свои раз­мышления. Но позволь предостеречь тебя, любомудрий юноша, от дебрей суждений и от спора о словах. В суждениях нет важности, каковы бы они ни были прекрасные или безобразные, умные или безрассуд­ные, всякий может быть им привержен или может пре­небречь ими. Проповедь же, которую ты слышал от меня, не есть мое суждение и не ставит перед собой цели объяснить мир жаждущим знания. Ее цель в ином; ее цель — спасение, освобождение от страда­нья. Вот чему учит Готама, и только.

— Не гневайся на меня, о Возвышенный, — ска­зал юноша. — Я говорил так не затем, что ищу спора с тобою, спора о словах. Поистине ты прав, в суждени­ях нет важности. Но позволь сказать тебе еще одно: ни мгновенья не сомневался я в тебе. Ни мгновенья не сомневался я в том, что ты Будда, что ты достиг цели, высшей цели, к которой стремятся столь мно­гие тысячи брахманов и сыновей брахманов. Ты на­шел спасение от смерти. Оно явилось тебе из соб­ственных твоих исканий, на собственном твоем пути, через медитацию, через познание, через просветле­ние. Не из проповеди, не из учения явилось оно тебе! И — такова моя мысль, о Возвышенный! — никто не обретет спасения через проповедь! Никому, о Досто­чтимый, не сообщишь ты в словах, посредством про­поведи то, что произошло с тобой в миг просветле­ния! Многое заключено в учении просветленного Буд­ды, многих оно учит жить праведно, чураться зла. Одного лишь нет в этом столь ясном, столь досточти­мом учении — тайны происшедшего с самим Возвы­шенным, с ним одним, единственным из сотен ты­сяч. Вот о чем я размышлял, вот что открылось мне, когда я слушал проповедь. Вот почему я продолжу свое странствие — не затем, чтобы искать иного, лучшего учения, ибо я знаю, такого не существует, а затем, что­бы оставить все учения и всех учителей и в одиночку достичь моей цели или умереть. Но я буду часто вспо­минать этот день, о Возвышенный, и этот миг, когда глаза мои видели Святого.

Глаза Будды безмятежно смотрели долу, безмя­тежно, в совершенной невозмутимости сиял его не­проницаемый лик.

— Пусть мысли твои, — медленно произнес Досто­чтимый, — не окажутся заблуждением! Пусть цель твоя будет достигнута! Но скажи мне: ты видел ли множе­ство моих саманов, множество моих братьев, нашедших прибежище в этом учении? И ты, чужой самана, пола­гаешь, что им всем лучше бы отринуть учение и вернуть­ся к мирской жизни, к соблазнам и удовольствиям?

— Я далек от подобной мысли! — воскликнул Сидд­хартха. — Пусть не сойдут они с пути этого учения, пусть достигнут своей цели! Не пристало мне судить о чужой жизни! Только о себе, о себе одном должно мне судить, только за себя делать выбор и отвергать. Освобождения от самости «я» ищем мы, саманы, о Возвышенный. Будь я одним из твоих учеников, о Досточтимый, боюсь, я бы лишь мнимо, лишь обманно успокоил мое «я» и обрел спасение, наделе же оно продолжало бы жить и расти, ибо тогда я бы сделал моею самостью учение, мою привержен­ность, мою любовь к тебе, монашескую общину!

С полуулыбкой, с неколебимой ясностью и бла­гожелательностью посмотрел Готама в глаза чужезем­цу и отпустил его едва заметным жестом.

— Ты умен, о самана, — молвил Досточтимый. — И речи твои умны, друг мой. Остерегайся же черес­чур большого ума!

Прочь зашагал Будда, и взгляд его и полуулыбка навсегда остались запечатлены в памяти Сиддхартхи.

«Никогда прежде, — думал он, — я не видел, чтобы человек так смотрел и улыбался, сидел и ступал, поис­тине и я бы хотел так смотреть и улыбаться, сидеть и ступать — так свободно, так достойно, так замкнуто, так открыто, так ребячливо и таинственно. Поистине так смотрит и ступает лишь человек, проникший в сокро­венные глубины своей самости. Что ж, вот и я попыта­юсь проникнуть в сокровенные глубины моей самости.

Я видел человека, — думал Сиддхартха, — един­ственного человека, перед которым не мог не опус­тить глаз. Ни перед кем больше я не опущу глаз, ни перед кем. Ни одна проповедь больше не увлечет меня, ибо не увлекла меня проповедь этого человека.

Будда обобрал меня, — думал Сиддхартха, — да, обо­брал, но еще больше он меня одарил. Он отнял у меня друга, который верил в меня, а теперь верит в него, ко­торый был моей тенью, а теперь стал тенью Готамы. Подарил же он мне Сиддхартху, меня самого».

 

Продолжение

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения.

 

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

8 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.