ГОВИНДА



ГОВИНДА

Вместе с другими монахами Говинда отдыхал од­нажды в саду, принесенном некогда куртизанкой Камалою в дар ученикам Готамы. Он слышал о старике перевозчике, который жил у реки в дневном переходе отсюда и которого многие считали мудрецом. Когда Говинда продолжил свой путь, он выбрал дорогу к пе­реправе, страстно желая увидеть этого перевозчика. Ведь он хотя и жил всю свою жизнь по уставу и более молодые монахи глубоко чтили его возраст и скром­ность, в сердце его еще не угасли тревоги и искания.

Он вышел к реке, и попросил старика перевезти его, и, когда на том берегу оба они вылезли из лодки, сказал старику:


—  Много добра делал ты нам, монахам и стран­никам, многих из нас ты уже перевозил. Так, может быть, и ты тоже искатель правильного пути?

И молвил Сиддхартха с улыбкой в старых глазах:

— Ты зовешь себя искателем, о досточтимый, а ведь ты уже в преклонных летах и носишь одежду мо­нахов Готамы.

—  Я и вправду стар, чтобы искать, — сказал Го­винда, — и все же не оставил поиски. Я никогда не перестану искать, похоже, это — мое предназначение. И сдается мне, ты тоже искал. Не молвишь ли хотя бы одно слово, почтенный?

— Что я могу сказать тебе, досточтимый? — мол­вил Сиддхартха. — Быть может, ты ищешь слишком много? И оттого не находишь?

—  Как это? — спросил Говинда.

Когда человек ищет, — сказал Сиддхартха, — случается, глаз его видит лишь то, что он ищет, и он не в состоянии ничего найти, не в состоянии ничего воспринять, ибо думает всегда лишь об искомом, имеет цель, одержим этой целью. Искать — значит иметь цель. А вот находить — значит быть свободным, распах­нутым настежь, не иметь цели. Ты, досточтимый, вер­но, и впрямь искатель, ведь, стремясь к своей цели, не видишь того, что совсем рядом, у тебя перед глазами.

—  Я еще не вполне понимаю, — взмолился Говинда. — Куда ты клонишь?

И Сидцхартха сказал:

— Когда-то, о досточтимый, много лет назад, ты уже побывал возле этой реки, и нашел на берегу спя­щего, и сел подле него, чтобы охранять его сон. Но ты не узнал спящего, о Говинда.

Изумленно, точно околдованный, смотрел монах в глаза перевозчика.

—  Так ты — Сиддхартха? — спросил он робким голосом. — Я и на сей раз не узнал бы тебя! Сердеч­ный привет тебе, Сиддхартха, сердечно рад вновь ви­деть тебя! Ты очень изменился, друг мой... Выходит, теперь ты стал перевозчиком?

Сиддхартха дружелюбно рассмеялся.

— Да, перевозчиком. Иным, Говинда, суждено из­мениться множество раз, суждено носить всякую одеж­ду, и я — один из них, мой дорогой. Добро пожаловать, Говинда, заночуй сегодня в моей хижине.

И Говинда заночевал в хижине и спал на постели, которая некогда принадлежала Васудеве. Много во­просов задал он другу своей юности, многое из своей жизни пришлось Сиддхартхе ему рассказать.

Когда наутро настало время отправляться в доро­гу, Говинда, не без колебаний, произнес такие слова:

— Прежде чем я продолжу мой путь, Сиддхартха, позволь мне еще один вопрос. Есть ли у тебя учение?

Есть ли вера или знание, которому ты следуешь, ко­торое помогает тебе жить и вершить справедливость?

Ответил ему Сиддхартха:

— Ты знаешь, мой дорогой, еще молодым челове­ком, когда мы жили в лесу у подвижников, я пришел к мысли не доверять учениям и наставникам и обратить­ся к ним спиной. И я не передумал. А все же у меня было с тех пор много наставников. Долгое время моей наставницей была красавица куртизанка, учился я и у богато­го купца, и у игроков в кости. Однажды был моим на­ставником и странствующий ученик Будды, он сидел подле меня, когда я, бродя по свету, заснул в лесу. Я учился и у него, и я благодарен ему, очень благодарен. Но особенно многому научили меня вот эта река и мой предшественник, перевозчик Васудева. Он был очень простой человек, Васудева, не мыслитель, но знал не­обходимое, почти как Готама, он был Совершенный, Святой.

И Говинда сказал:

— Сдается мне, о Сиддхартха, ты по-прежнему любишь легкую насмешку. Я верю тебе и знаю, что ты не следовал какому бы то ни было наставнику. Но ведь ты сам, наверное, отыскал если не учение, то хотя бы некие мысли, некие выводы, которые принадле­жат тебе и помогают жить? Если б ты поделился ими со мной, сердце мое преисполнилось бы радости.

Сиддхартха на это молвил:

— Мысли у меня были, да, и выводы я делал, вре­мя от времени. Порой — всего лишь час или день — я ощущал в себе знание, подобно тому как ощущают в

сердце жизнь. Много было мыслей, только мне труд­но передать их тебе. Вот, Говинда, это и есть одна из моих находок: мудрость непередаваема. Мудрость, которую мудрец пытается передать, всегда звучит не­лепостью.

— Ты шутишь? — спросил Говинда.

Я не шучу. Я говорю то, что отыскал. Знание можно передать, а мудрость нет. Ее можно отыскать, ею можно жить, можно ею преисполниться, творить с ее помощью чудеса, но нельзя ни высказать ее, ни проповедовать. Именно это в юности нет-нет да и брезжило мне догадкой, именно это отвратило меня от наставников. Я отыскал одну мысль, Говинда, ко­торую ты опять сочтешь шуткой или нелепостью, но это — лучшая из моих мыслей. И она гласит: проти­воположность любой истины тоже истина! Дело вот в чем: истину можно высказать и облечь в слова, если она однобока. Однобоко все, что можно помыслить и высказать, облечь в мысли и слова, однобоко, поло­винчато, лишено целостности, завершенности, един­ства. Когда возвышенный Готама в проповеди своей говорил о мире, он поневоле делил его на сансару и нирвану, иллюзию и истину, страдание и избавление. Иначе нельзя; тому, кто желает наставлять, иного пути не дано. Однако же сам по себе мир, сущее вовне и внутри нас, — сам по себе мир никогда не бывает од­нобок. Ни человек, ни деяние не бывают целиком сансарой или целиком нирваной, не бывает человек ни целиком свят, ни целиком греховен. Просто так ка­жется, ибо мы подвержены иллюзии, что время есть нечто реальное. Время нереально, Говинда, часто, ах как часто я убеждался в этом. А коль скоро время не­реально, значит, и промежуток, якобы разделяющий мир и вечность, страдание и блаженство, зло и добро, тоже есть иллюзия.

— Как же это? — боязливо спросил Говинда.

—  Слушай хорошенько, дорогой, слушай хорошень­ко! Грешник, как я и ты, есть грешник сейчас, но когда- нибудь он вновь станет Брахмой, когда-нибудь достиг­нет нирваны, станет Буддой — так вот, это «когда-ни­будь» есть иллюзия, есть только притча! Грешник вовсе не становится Буддой, не находится в развитии, хотя наше мышление неспособно иначе представить себе подобные вещи. Нет, в грешнике уже сегодня, сейчас присутствует грядущий Будда, все его будущее уже существует, и тебе надлежит почитать в нем, в себе, в каждом Будду завтрашнего, пока не состояв­шегося, сокрытого. Мир, друг Говинда, не является несовершенным и не проходит долгий, неспешный путь к совершенству, нет, он совершенен в каждый свой миг, все грехи уже несут в себе свое отпущенье, во всяком малом дитяти уже присутствует старец, во всяком новорожденном младенце — смерть, во вся­ком умирающем — вечная жизнь. Ни одному из лю­дей невозможно увидеть, сколь далеко иной продви­нулся на своем пути, в разбойнике и азартном игроке поджидает Будда, в брахмане поджидает разбойник В глубокой медитации существует возможность отре­шиться от времени, увидеть одновременно все былое, все нынешнее и грядущее, и тогда все хорошо, все совершенно, все Брахман. Вот почему то, что есть, пред­ставляется мне хорошим, смерть представляется мне как жизнь, грех как святость, разумность как безрас­судство, все так и должно быть, все требует лишь мо­его одобрения, лишь моей готовности, моего полю­бовного согласия, и это для меня хорошо, не может мне повредить. Я убедился телом и душою, что грех был мне весьма необходим, я нуждался в любострастии, в стяжательстве, в тщеславности и позорнейшем отчаянии, чтобы научиться отречению от противодей­ствия, чтобы научиться любить мир, чтобы не срав­нивать его более с неким для меня желанным, мною воображаемым миром, вымышленным мною образом совершенства, а оставить его таким, каков он есть, и любить его, и радоваться собственной к нему принад­лежности... Вот каковы, о Говинда, немногие из мыс­лей, что приходили мне на ум.

Сиддхартха нагнулся, поднял с земли камень и взвесил его на ладони.

— Смотри, — молвил он, играя своей находкой, — вот камень, и спустя определенное время он, пожалуй, станет землей, а из земли станет растение, или зверь, или человек. Раньше я бы сказал: «Камень, он и есть камень, он не имеет ценности, принадлежит миру Майи, поскольку же в круговороте перерождений он может стать человеком и разумом, я и ему оказываю уважение». Пожалуй, так бы я думал раньше. Сего­дня, однако, я думаю: это сразу и камень, и зверь, и божество, и Будда, я почитаю и люблю его не потому, что он когда-нибудь станет тем-то или тем-то, а потому, что он уже давным-давно, извечно всем этим является... и как раз за то, что он камень, что сегодня и сейчас представляется мне камнем, как раз за это я и люблю его, и вижу значение и смысл в каждой его прожилке и вмятинке, в серых и желтых пятнах, в твердости, в звуке, который он издает, когда я его про­стукиваю, в сухости или влажности его поверхности. Есть камни, на ощупь схожие с маслом или мылом, и другие — словно листва, и третьи — шершавые, как песок, каждый неповторим и на свой лад произносит молитвенное Ом, и каждый есть Брахман, а одновре­менно и в такой же мере — камень, маслянистый или мыльный, и мне именно это по нраву и кажется чу­десным и достойным поклонения... Но, с твоего раз­решения, я более не стану об этом распространяться. Слова не идут во благо тайному смыслу; произнесен­ное вслух, все тотчас же неизменно становится чуточ­ку иным, чуточку поддельным, чуточку глупым... н-да, то, что для одного человека есть богатство и муд­рость, для другого всегда звучит нелепостью, и это тоже очень хорошо и очень мне по нраву, и с этим я тоже совершенно согласен.

Молча слушал Говинда.

—Зачем ты сказал мне вот это все о камне? — роб­ко спросил он после паузы.

Так вышло нечаянно. Или, быть может, я имел в виду, что люблю и этот камень, и эту реку, и вообще все перемены, которые мы наблюдаем и у которых способны учиться. Я могу любить камень, Говинда, и дерево, и кусок коры. Это предметы,я предметы можно любить. Слова же я любить не могу. Вот почему проповеди и наставления для меня не годятся, в них нет ни твердости, ни мягкости, ни красок, ни граней, ни запаха, ни вкуса — ничего нет, кроме слов! Быть может, именно это и мешает тебе обрести мир, быть может, все дело именно в многословье. Ведь избавле­ние и добродетель, сансара и нирвана тоже всего лишь слова, Говинда. Нет предмета под названьем «нирва­на»; есть только слово «нирвана».

—  Нирвана — это не только слово, — сказал Го­винда. — Это мысль.

А Сиддхартха продолжал:

—   Мысль? Что ж, возможно. Дорогой мой, при­знаться, я не провожу различия между мыслями и сло­вами. Откровенно говоря, мысли я тоже ставлю не очень высоко. Мне куда важнее предметы. К примеру, здесь, на этом перевозе, моим предшественником и учителем был один человек, святой, так вот он много лет попрос­ту верил в реку, и больше ни во что. Он заметил, что река говорит с ним, и стал учиться у нее, она воспиты­вала его и наставляла; эта река казалась ему божеством, долгие годы он знать не знал, что любой ветерок, любое облачко, любая птаха, любой жучок не менее божествен­ны, и знают столь же много, и могут столь же многому научить, как и досточтимая река. Но когда этот святой ушел в леса, он знал все, знал больше тебя и меня, без наставников, без книг, оттого лишь, что верил в реку.

Говинда же молвил:

Но неужели то, что ты зовешь предметами, су­ществует в реальности? Не обман ли это Майи, всего-навсего изображение и кажимость? Твой камень, дерево, река — реальны ли они?

— Вот и это, — ответил Сиддхартха, — более не тре­вожит меня. Предметы могут быть или не быть кажимо­стью, но тогда и я сам кажимость, а значит, они всегда мне под стать. И как раз это меня радует, вызывает ува­жение — они мне под стать. Поэтому я могу любить их. И вот тебе вывод, над которым ты, наверно, посмеешь­ся: любовь, о Говинда, по-моему, вообще самое глав­ное. Постигать мир, объяснять его, презирать — пусть этим занимаются великие мыслители. Для меня же су­щественно только одно — умение любить мир, не пре­зирать его, не испытывать ненависти к нему и к себе, умение смотреть на него, и на себя, и на все существа с любовью, с восторгом, с благоговением.

—  Мне это понятно, — сказал Говинда. — Однако он, Возвышенный, именно это считал обманом. Он предписывает благожелательность, бережное внима­ние, сочувствие, терпимость, но нелюбовь; он запре­щал нам сковывать свое сердце любовью к земному.

—  Я знаю. — Сиддхартха улыбнулся, и улыбка его лучилась золотом. Я знаю, Говинда. Видишь, вот мы с тобой и угодили в самые дебри суждений, в спор о словах. Ибо я не могу отрицать, что мои слова о любви противоречат, якобы противоречат словам Готамы. Потому-то я так сильно не доверяю словам — знаю же, это противоречие — иллюзия. Знаю, я в со­гласии с Готамой. Разве же мог он не ведать любви? Ведь он постиг все человеческое бытие в его прехо- дящности, в его ничтожности и, однако, так любил

людей, что употребил долгую, многотрудную жизнь единственно для того, чтобы помогать им, давать на­ставления! И у него, у великого твоего учителя, мне милее предмет, нежели слова, его деяния и жизнь важ­нее, чем его речи, мановенье его руки важнее всех его суждений. Не в речах, не втюмышленьях вижу я его величие, а только в деяньях, в жизни.

Долго молчали старики. Потом Говинда покло­нился на прощание и молвил:

— Спасибо тебе, Сиддхартха, что ты поведал мне кое-что из твоих мыслей. Отчасти они диковинны и не все стали мне сразу понятны. Но как бы там ни было, спасибо тебе, и да будут дни твои полны покоя.

(Втайне же он думал: этот Сиддхартха — странный человек, странные мысли он высказывает, нелепо зву­чит его ученье. Совсем по-другому звучит прозрачное ученье Возвышенного, яснее, чище, понятнее, нет в нем ничего диковинного, нелепого или смехотворного. Но совсем иными, нежели мысли, представляются мне руки и ноги Сиддхартхи, его глаза, лоб, дыхание, улыбка, при­ветствие, походка. Ни разу с тех пор, как наш Возвы­шенный Готама вступил в нирвану, ни разу не встре­чался мне человек, в котором бы я почувствовал свято­го. Лишь он, этот Сиддхартха, единственный вызвал у меня такое чувство. Пусть его ученье диковинно, пусть слова его звучат нелепо — взгляд его и рука, кожа и во­лосы, все в нем лучится чистотой, покоем, радостью, и кротостью, и святостью, каких я со времени недавней смерти нашего Возвышенного учителя не видел ни в од­ном человеке.)

С такими мыслями и разладом в сердце Говинда, влекомый любовью, еще раз склонился к Сиддхартхе. Почтил спокойно сидящего низким поклоном.

— Сиддхартха, — произнес он, — мы оба состари­лись. Едва ли один из нас встретит другого в нынеш­нем воплощении. Я вижу, возлюбленный мой, что ты обрел мир. Скажи мне, почтенный, еще хоть слово, дай мне напутствие, которое я смогу понять, смогу по­стичь! Напутствуй меня в дорогу. Ведь моя дорога не­редко трудна, а нередко мрачна, Сиддхартха.

Сиддхартха молчал и смотрел на него со все той же кроткой улыбкой. Неотрывно глядел ему в лицо Говин­да, со страхом, с надеждой. Страдание и вечные иска- нья читались в его глазах, и вечное необретение.

Сиддхартха видел это и улыбался.

— Наклонись ко мне! — тихо шепнул он на ухо Говинде. — Наклонись! Вот так, еще ближе! Совсем близко! Поцелуй меня в лоб, Говинда!

Когда же Говинда, охваченный удивлением и все- таки влекомый любовью и смутной догадкой, испол­нил просьбу и, наклонясь, коснулся губами его лба, с ним самим произошло чудо. Пока мысли его были еще заняты диковинными словами Сиддхартхи, пока он тщетно и с неохотой пробовал отрешиться от време­ни, представить себе нирвану и сансару как единое целое, пока даже некоторое пренебрежение к словам друга спорило в нем с огромной любовью и благого­вением, с ним произошло вот что.

Он не видел более лица своего друга Сиддхартхи, вместо этого ему виделись иные лица, множество, длин­ная череда, текучая река лиц, сотен, тысяч, все они по­являлись и исчезали и, однако же, словно пребывали здесь все разом, постоянно менялись и возобновлялись и, однако же, все были Сиддхартхой. Он видел черты рыбы, карпа, с разинутым в безмерном страданье ртом, умирающей рыбы, с помутневшими глазами... видел лицо новорожденного ребенка, красное и сморщенное, искаженное плаксивой гримасой... видел лицо убийцы, вонзающего нож в тело какого-то человека... видел, в ту же самую секунду, как этот преступник, связанный, ста­новится на колени и палач, взмахнув мечом, отсекает ему голову... видел нагие тела мужчин и женщин в по­зах и схватках неистовой любви... видел распростертые трупы, недвижные, холодные, ничтожные... видел зве­риные головы — кабаньи, крокодильи, слоновьи, бы­чьи — и головы птиц... видел богов, Кришну, Агни, — видел все эти воплощенья и лица в тысячах взаимосвя­зей, одна ипостась помогала другой, любила, ненавиде­ла, истребляла, рождала вновь, и каждая была желань­ем смерти, мучительно-страстным приятием бреннос­ти, и все же ни одна не умирала, только преображалась, без устали рождаясь вновь, без устали обретая новый облик, и время не разделяло эти обличья... и все эти воплощения и лица покоились, таяли, создавались, уплывали прочь и сливались друг с другом, а поверху все они были неизменно затянуты чем-то тонким, бесплотным и, однако, сущим, словно бы тонким стеклом либо льдом, словно бы прозрачной пленкой, кожурой, оболочкой, маской из воды, и эта маска улыбалась, и эта маска была — улыбающееся лицо Сиддхартхи, которо­го он, Говинда, в это самое мгновенье касался губами. И — так виделось Говинде — эта улыбка маски, улыбка единства над текучими воплощениями, улыбка одновре­менности поверх тысяч рождений и смертей, эта улыб­ка Сиддхартхи была в точности та же самая, в точности такая же кроткая, тонкая, непроницаемая, не то добрая, не то насмешливая, мудрая, тысячеликая улыбка Готамы, Будды, какую он сам сотни раз благоговейно созер­цал. Именно так — Говинда знал это — улыбались Со­вершенные.

Не ведая уже, существует ли время, продолжалось ли это виденье секунду или столетие, не ведая уже, су­ществует ли Сиддхартха, существует ли Готама, суще­ствуют ли «я» и «ты», будто пораженный в самую душу божественной стрелой, что оставляет сладостные раны, околдованный и хмельной душою, стоял Говинда еще минуту-другую, склонясь над кротким лицом Сиддхар­тхи, которое только что поцеловал, которое только что было театром всех воплощений, всего становленья и всего бытия. Лик остался неизменен, после того как под его поверхностью вновь сомкнулись глубины великого  разнообразия, он улыбался кротко, улыбался благостно и мягко, не то очень добросердечно, не то очень насмешливо, точь-в-точь как улыбался тот, Возвышенный.

Низко-низко склонился Говинда, по его старому лицу текли слезы, а он и не догадывался; огнем горело в его сердце чувство беззаветнейшей любви, совершеннейшего благоговения. Низко-низко, до земли, склонился Говинда перед недвижно сидящим, улыб­ка которого напоминала ему обо всем, что он когда- либо в жизни любил, что когда-либо в жизни было ему дорого и свято.

 

На главную

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения.

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

24 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.