НА РЕКЕ



НА РЕКЕ

Сиддхартха шел лесом, уже далеко от города, твер­до зная только одно: возврата нет, та жизнь, какую он вел много лет, иссякла, кончилась, он высосал ее, упился ею до омерзения. Мертва была певчая птица в его груди. Глубоко увяз он в сансаре, омерзение и смерть впитывал он в себя со всех сторон, как губка впитывает воду, пока не наполнится до отказа. И он был до отказа полон досады, полон безысходности, полон смерти, в мире не существовало более ничего, что способно было привлечь его, порадовать, утешить.

Как страстно желал он не знать более ничего о себе, обрести покой, умереть. Пусть же ударит молния и убь­ет его! Пусть придет тигр и пожрет его! Пусть найдется вино, отравное зелье, что принесло бы ему дурман, заб­венье и сон, от которого нет более пробуждения! Есть ли еще грязь, какой он не перепачкался, грех и безрас­судство, каких он не совершал, душевное убожество, ка­ким он себя не обременил? Возможно ли жить дальше? Возможно ли снова и снова вбирать воздух и выдыхать его, чувствовать голод, снова есть, снова спать, снова лежать с женщиной? Неужели этот круговорот не ис­черпан для него и не закончен?


Сиддхартха вышел к большой реке в лесу, той са­мой, через которую его, молодого человека, шедшего от Готамы, переправил некогда перевозчик. У этой реки он остановился, в нерешительности остановил­ся на берегу. Усталость и голод обессилили его, да и зачем ему идти дальше — куда, к какой цели? Целей более Hp было, ничего не было — только глубокая, мучительная жажда целиком стряхнуть с себя этот кош­марный сон, вытошнить это безвкусное вино, поло­жить конец этой жалкой и позорной жизни.

Над берегом склонилось дерево, кокосовая паль­ма, к ее-то стволу прислонился Сиддхартха плечом, обхватил ствол рукой и глянул вниз, в зеленую воду, непрестанно струившуюся под ним, глянул и преис­полнился могучего желания разжать хватку и утонуть в этой воде. Жуткая пустота смотрела ему навстречу из водного зеркала, давая ответ страшной пустоте в его душе. Да, он дошел до предела. Ему оставалось только уничтожить себя, сломать уродливое тело сво­ей жизни, отшвырнуть его под ноги глумливо хохочу­щим богам. Вот она, великая тошнота, которой он жаждал: смерть, ломка формы, которую он ненави­дел! Пусть рыбы сожрут его, этого пса Сиддхартху, этого безумца, эту испорченную, гнилую плоть, эту изнеженную, преступно исковерканную душу! Пусть рыбы и крокодилы сожрут его, пусть демоны разорвут его на куски!

С исказившимся лицом всматривался он в воду, видел свое отражение и плевал в него. Совершенно без сил, он отнял руку от ствола и слегка повернулся, чтобы упасть отвесно, чтобы наконец утонуть. Закрыв глаза, он отдался приближению смерти.

И тут из дальних закоулков его души, из минув­ших времен усталой его жизни исторгся некий звук. Это было слово, слог, который он бездумно, запина­ясь проговорил себе под нос, давний зачин и исход всех брахманических молитв, священное Ом, означа­ющее «совершенство» или «преображение». И в тот миг, когда звук Ом достиг уха Сиддхартхи, спящий дух его внезапно пробудился и осознал опрометчивость его поступков.

Глубокий испуг овладел Сиддхартхой. Вот, стало быть, как с ним обстоит, вот как низко он пал, как погряз в заблужденье — ведь вконец потерял рассу­док, если мог искать смерти, если в нем могло вырас­ти такое желание, такое ребячливое желание: обрес­ти покой, уничтожив свою плоть! То, в чем не преус­пели все муки недавних времен, все отрезвление, все отчаяние, свершил один этот миг, когда Ом проник в его разум: он узнал себя в своей слабости и в своем заблужденье.

Ом! тихо произнес он. — Ом! И вспомнил о Брахмане, вспомнил о несокрушимости жизни, снова вспомнил обо всем божественном, что предал забвению.

Но это был лишь миг, молниеносный проблеск. Сиддхартха опустился наземь подле кокосовой паль­мы, положил голову на корень и погрузился в глубо­кий сон.

Глубок был его сон и свободен от грез, давно уже ему так не спалось. Час-другой спустя, пробудившись, он не мог отделаться от ощущения, будто прошло де­сять лет; Сиддхартха слушал тихий плеск воды, не ведая, где он и кто его сюда принес, потом открыл гла­за, с изумлением увидел над собой небо и вспомнил, где он и как здесь очутился. Но ему потребовалось на это много времени, и минувшее представилось как бы подернутым дымкой, бесконечно чуждым, бесконеч­но далеким, бесконечно неинтересным. Он сознавал только, что прежнюю свою жизнь (в первую минуту эта прежняя жизнь явилась перед ним как очень да­лекое былое воплощение, как давнее перерожденье его теперешнего «я»), — что прежнюю свою жизнь он оставил, что, полный гадливости и отвращения, хо­тел вообще отринуть жизнь, но очнулся у реки, под кокосовой пальмой, со священным словом Ом на ус­тах, после чего уснул и теперь, пробудившись, новым человеком глядит на мир. Тихо произнес он слово Ом, с которым засыпал, и показалось ему, будто весь его дол­гий сон был не что иное, как долгое, сосредоточенное повторение Ом, мышление Ом, погружение и полное ра­створение в Ом, в безыменном, совершенном.

Все-таки до чего же дивный был сон! Никогда еще сон не освежал его так, не обновлял, не молодил! Мо­жет быть, он и правда умер, утонул и вновь родился в новом обличье? Но нет, он знал себя, знал свою руку и свои ноги, знал место, где сейчас лежал, знал это «я» в своей груди, этого Сиддхартху, упрямца, чудака, но тем не менее этот Сиддхартха преобразился, был обновленным, до странности отдохнувшим, до стран­ности бодрым, радостным и любопытным.

Сиддхартха приподнялся и увидел перед собой не­знакомца, монаха в желтом одеянье, с бритой голо­вой, сидевшего в позе медитации. Он смотрел на это­го человека, у которого не было ни волос на голове, ни бороды, и в скором времени узнал в монахе Говинду, друга своей юности. Говинду, который нашел прибежище у возвышенного Будды. Говинда тоже постарел, но черты лица остались все те же, в них по-прежнему читались пылкая увлеченность, постоян­ство, искания и боязливость. Когда же Говинда, по­чувствовав его взгляд, открыл глаза и посмотрел на него, Сиддхартха понял, что Говинда не узнает его. Говинда обрадовался, что он не спит, должно быть, он давно сидел тут, ожидая его пробужденья, хоть и не ведал, кто он.

—  Я спал, — сказал Сиддхартха. — А ты откуда взялся?

— Ты спал, — ответил Говинда, — а в местах, где полно змей и бродит лесное зверье, спать нехорошо. Я ученик возвышенного Готамы, Будды, Шакьямуни, о господин, вместе с нашими я шел этой дорогой и увидел, как ты спишь в таком месте, где спать опас­но. Вот почему я попробовал разбудить тебя, госпо­дин, но твой сон был очень глубок, и тогда я отстал от своих и сел подле тебя. А после, выходит, сам заснул, хотя собирался оберегать твой сон. Я плохо исполнил мою службу, усталость одержала надо мною верх. Но теперь ты проснулся, так позволь же мне уйти и до­гнать моих собратьев.

—  Спасибо, самана, что ты оберегал мой сон, — молвил Сиддхартха.

—  Вы, ученики Возвышенного, очень добры. Ну что ж, теперь ты можешь уйти.

— Я ухожу, господин. Будь же всегда в добром здравии.

— Спасибо тебе, самана.

Говинда поклонился и сказал:

—  Прощай.

— Прощай, Говинда, — ответил Сиддхартха.

Монах остановился.

— Позволь, господин! Откуда ты знаешь мое имя?

Сиддхартха смотрел на него с улыбкой.

—  Я знал тебя, о Говинда, в хижине твоего отца и в школе брахманов, ты мне знаком и по жертвопри­ношениям, и по нашему странствию к подвижникам- аскетам, и по тому часу, когда в роще Джетавана ты выбрал своим прибежищем Возвышенного.

—   Ты — Сиддхартха! — громко вскричал Говин­да. — Теперь я узнал тебя и уже не понимаю, как я мог не узнать тебя сразу. Привет же тебе, Сиддхартха, велика моя радость вновь тебя повстречать!

—  Я тоже рад нашей встрече. Ты оберегал мой сон, еще раз благодарю тебя за это, хотя страж мне был не нужен. Куда ты идешь, о друг мой?

—    Никуда. Мы, монахи, всегда в пути, пока не начнется сезон дождей, странствуем из одной дерев­ни в другую, живем по уставу, проповедуем ученье, собираем милостыню, продолжаем странствие. И так всегда. А ты, Сиддхартха, куда идешь ты?

И Сиддхартха молвил:

—   Со мной обстоит точно так же, друг мой, как с тобою. Мой путь не ведет никуда. Я просто в пути. Просто странствую.

— Ты говоришь, что странствуешь, и я верю тебе, — сказал Говинда.

—  Но прости, Сиддхартха, с виду ты вовсе не похож на странника. У тебя одежды богача, у тебя сандалии аристократа, а твои волосы, пахнущие благовониями, вовсе не такие, как у странника, не такие, как у саманы.

— Что же, мой дорогой, ты весьма наблюдателен, все видит твой зоркий глаз. Ноя ведь не говорил тебе, что я самана. Я сказал, что странствую. И это правда: я действительно странствую.

— Ты странствуешь, — сказал Говинда. — Но мало кто странствует в таких одеждах, мало кто — в таких сандалиях, мало кто — с такими волосами. Никогда я не встречал этаких странников, а ведь я странствую уже долгие годы.

— Я верю тебе, мой Говинда. Однако сегодня, сей­час, ты повстречал именно такого странника, в таких сандалиях, в таких одеждах. Вспомни, мой дорогой, эфемерен мир воплощений, эфемерны, весьма эфе­мерны наши одежды, и красота наших волос, и сами наши волосы и плоть. У меня одежды богача, ты вер­но разглядел. Я ношу их, потому что был богачом, и волосы мои причесаны как у мирянина и сластолюб­ца, потому что я был одним из них.

— А теперь, Сиддхартха, кто ты теперь?

—Этого я не знаю, как не знаешь и ты. Я в пути. Я был богачом, но уже не богач, а кем я стану завтра, не знаю.

— Ты потерял свое богатство?

Я потерял его, а может быть, оно — меня. Я ли­шился его. Быстро кружится колесо воплощений, Говинда. Где брахман Сиддхартха? Где подвижник Сидд­хартха? Где богач Сиддхартха? Быстро меняется эфемерное, Говинда, ты это знаешь.

Долго смотрел Говинда на друга своей юности, с со­мнением во взоре. Затем поклонился ему, как кланяют­ся людям знатным, и пошел прочь своей дорогой.

С улыбкой на лице Сиддхартха глядел ему вослед, он все еще любил его, постоянного, боязливого. Да и возможно ли, чтобы в этот миг, в этот упоительный час после дивного сна, преисполненный Ом, Сиддхар­тха не чувствовал любви? В том-то и заключалось вол­шебное превращение, происшедшее с ним во сне и благодаря Ом, — он любил все, он был охвачен радост­ной любовью ко всему, что видел. И казалось ему, будто прежний, тяжкий его недуг в том и состоял, что он не мог любить ничего и никого.

С улыбкой на лице глядел Сиддхартха вослед ухо­дящему монаху. Сон придал ему сил, но не утолил му­чительного голода, ведь он уже два дня ничего не ел, а те времена, когда он был невосприимчив к голоду, давно миновали. Огорченно и все же со смехом вспом­нил он те времена. Тогда, вспоминалось ему, он хвас­тался перед Камалой тремя уменьями, тремя благо­родными и всепобеждающими искусствами — постом, ожиданием, размышлением. Они были его имуще­ством, его мощью и силой, его надежной опорой; в тяжелые, кипучие годы юности изучил он эти искусства, и ничего более. Теперь же они утратились, ни одно не мог он назвать своим ни пост, ни ожида­ние, ни размышление. На самое жалкое променял он их, на самое преходящее — на чувственное наслажде­ние, и благополучие, и богатство! Странно все-таки ему жилось. И кажется, именно сейчас он и вправду стал ребячливым человеком.

Сиддхартха задумался о своем положении. Он с трудом собрался с мыслями; в сущности, ему вовсе не хотелось размышлять, но он принудил себя.

«Теперь, — думал он, — когда все эти эфемернейшие вещи вновь ускользнули от меня, теперь я вновь стою под солнцем, как некогда стоял маленьким ре­бенком, ничто не принадлежит мне, я ничего не умею, я бессилен и неучен. Удивительно! Ныне, когда я уже немолод, когда волосы мои уже изрядно тронуты се­диной, когда силы слабеют, — ныне я вновь начинаю сначала, с дитяти!» Невольно он опять улыбнулся. Да, странная у него судьба! Он скатился вниз и теперь вновь стоял в миру нагой, и невежественный, и с пу­стотою внутри. Но это его нимало не огорчало, нет, напротив, он едва сдерживал смех — смех над собой, над этим странным безрассудным миром.

— Ты катишься вниз! — сказал он себе и рассме­ялся, и только он это сказал, взгляд его упал на реку, и он увидел: река тоже катила свои волны вниз, все дальше вниз по течению, да еще и пела, и радовалась. Это пришлось ему по душе, он приветливо улыбнул­ся реке. Не в ее ли водах он хотел утопиться, когда- то, сто лет назад, или ему все лишь пригрезилось?

«И вправду удивительна была моя жизнь, — ду­мал он, — на удивленье извилистыми были ее пути. Отроком я имел дело только с богами и жертвами.

Юношей — только с аскезой, размышлениями и ме­дитацией, искал Брахман, почитал вечное в атмане. Молодым мужчиной я отправился следом за подвиж­никами, монахом жил в лесу, страдал от зноя и стужи, учился голодать, учил мое тело мертветь. Дивным об­разом открылось мне затем постиженье в проповеди великого Будды, я чувствовал, как знание о единстве мира кружит во мне, словно собственная моя кровь. Но и Будду, и великое знание я опять вынужден был оставить. Я ушел и учился у Камалы любовному на­слаждению, учился у Камасвами торговать, копил деньги, расточал деньги, учился любить свою утробу, услаждать свои чувства. Многие годы понадобились мне, чтобы утратить дух, опять разучиться мыслить, забыть единство. Ведь я медленно, долгими извилис­тыми путями стал из мужчины ребенком, из мысли­теля — ребячливым человеком, разве не так? И все же это был очень хороший путь, и все же птица в моей груди не умерла. Но что это был за путь! Я прошел через столько глупости, через столько порока, через столько заблуждений, через столько мерзости, и ра­зочарования, и бедствий — только чтобы вновь стать ребенком и начать сначала. И так было правильно, сердце мое говорит «да», глаза смеются, глядя на это. Я должен был изведать отчаяние, я должен был опус­титься до самой безрассудной из мыслей, до мысли о самоубийстве, чтобы получить в дар благостыню, что­бы вновь услышать Ом, чтобы вновь по-настоящему уснуть и по-настоящему пробудиться. Я должен был стать глупцом и безумцем, чтобы вновь обрести в себе атман. Я должен был грешить, чтобы вновь стать спо­собным к жизни. Куда еще приведет меня мой путь? Он прихотлив, этот путь, петляет, а может быть, идет по кругу. Пусть же идет как угодно, я пройду его».

Дивное веселье клокотало в груди Сиддхартхи, он чувствовал.

«Откуда же, — спросил он свое сердце, — откуда в тебе такая радость? Наверно, она коренится в этом дол­гом, добром сне, который оказался для меня столь бла­готворен? Или в слове Ом, произнесенном мною? Или в том, что я ускользнул, что состоялось мое бегство, что я наконец вновь свободен и стою под небесами, будто ре­бенок? О, какое благо — убежать, стать свободным! Как чист и прекрасен здешний воздух, как хорошо им ды­шится! Там, откуда я бежал, там все пропахло притираньями, пряностями, вином, изобилием, ленью. Как я ненавидел этот мир богачей, кутил, игроков! Как я не­навидел себя за то, что столь долго оставался в этом ужас­ном мире! Как я ненавидел себя, как обворовывал, от­равлял, терзал, старил себя и злил! Нет, никогда более я не стану, как любил прежде, воображать себя мудрецом! Но этот поступок хороший и правильный, он мне по душе, в самом деле похвально, что теперь пришел ко­нец былой ненависти к себе, безрассудной и пустой жизни! Хвала тебе, о Сиддхартха, за то, что после стольких лет нелепого безумия тебя вновь осенила мысль, и ты совершил поступок, и услышал пение пти­цы в твоей груди, и последовал за нею!»

Так он хвалил себя, радовался себе, с любопыт­ством прислушивался к своему желудку, в котором урчало от голода. Он чувствовал, что в последнее время, в эти последние дни вполне вкусил и выплюнул толику страдания, толику безысходности, пресытил­ся ею до отчаяния и до смерти. Вот и хорошо. Ведь долго еще он бы мог оставаться у Камасвами, полу­чать деньги, тратить деньги, откармливать свою утробу и морить жаждой свою душу, долго еще мог бы жить в этой мягкой, устланной коврами преисподней, если б не настал миг полной безутешности и отчая­ния, грозный миг, когда он висел над водным пото­ком и готов был уничтожить себя. И он почувствовал это отчаяние, это глубочайшее омерзение и не поддался им; птица, радостный источник и голос в нем, была еще жива — потому-то он так ликовал, потому смеялся, потому сияло лицо его в обрамленье тронутых сединою волос.

«Хорошо, — думал он, — хорошо изведать на своем собственном опыте все, что надобно знать. Еще ребенком меня учили, что мирские услады и богатство не во благо. Я давно это знал — прочувствовал же только те­перь. И отныне знаю это не только памятью, но и глаза­ми, сердцем, желудком. И я счастлив, что знаю!»

Он долго размышлял о своем превращенье, вни­мал птице, что пела от радости. Разве ж не умерла в нем эта птица, разве не ощутил он ее смерть? Нет, что- то другое в нем умерло, что-то уже давно стремивше­еся умереть. Не то ли самое, что он некогда, в горячие годы подвижничества, желал умертвить? Не было ли это его «я», маленькое, пугливое и гордое «я», с кото­рым он воевал столько лет, и оно вновь и вновь одерживало верх и после каждого умерщвленья вновь было тут как тут, воспрещало радость, чувствовало трепет? Не оно ли умерло наконец сегодня, здесь, в лесу, у этой прелестной реки? Не по причине ли этой смерти он был теперь как дитя, полон доверия, полон бес­страшия, полон радости?

Теперь Сиддхартха догадывался и почему он в бытность свою брахманом и подвижником тщетно сражался с этим «я». Чрезмерное знание, слишком много священных стихов, слишком много жертвен­ных правил, чрезмерное умерщвление плоти, слиш­ком много деяний и стремлений — вот что его сковы­вало! Он был исполнен высокомерия, всегда всех ум­нее, всех ревностнее, всегда на шаг впереди других, всегда осведомленный и одухотворенный, священно­служитель или мудрец. В это священное служенье, в это высокомерие, в эту одухотворенность схоронилось его «я», там оно сидело и росло, а он полагал, будто умерщвляет его постом и покаянием. Теперь-то он видел это, видел, что тайный голос был прав, что ни­какой наставник никогда бы не смог даровать ему из­бавленье. Поэтому он должен был уйти в мир, пре­даться усладам и власти, женщинам и деньгам, стать торговцем, игроком в кости, пьяницей и скрягой — покуда не умрет в нем священнослужитель и самана. Поэтому он должен был терпеть эти ужасные годы, терпеть омерзение, пустоту, бессмысленность унылой и потерянной жизни — до конца, до горького отчая­ния, покуда не умрет и сластолюбец Сиддхартха, скря­га Сиддхартха. И вот он умер, и новый Сиддхартха пробудился от сна. Он тоже состарится, он тоже ког­да-нибудь умрет, недолговечен Сиддхартха, недолго­вечно всякое воплощенье. Но сегодня он новый Сидд­хартха, он молод, он дитя и полон радости.

Вот такие он думал думы, улыбаясь, прислуши­вался к своему желудку, благодарно слушал жужжа­нье пчелы. Весело смотрел он в речной поток, никог­да прежде вода не нравилась ему так, никогда он не воспринимал голос и облик текучей воды так отчет­ливо и прекрасно. Река словно должна была сообщить ему что-то особенное, что-то, чего он пока не знает, что еще только ожидает его. В этой реке Сиддхартха хотел утопиться, в ней утонул сегодня старый, уста­лый, отчаявшийся Сиддхартха. А новый Сиддхартха чувствовал глубокую любовь к этому водному потоку и решил про себя, что не скоро покинет его.

 

Продолжение

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения.

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

15 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.