САНСАРА



САНСАРА

Долго Сиддхартха вкушал наслаждения, жил мир­ской жизнью и, однако ж, не был с нею связан. Чув­ства, которые он умерщвлял в горячие годы саманства, вновь пробудились, он изведал богатство, изведал сладострастие, изведал власть; и все же в глубине души он долго еще оставался подвижником, это Камала, умница, правильно разглядела. Всегда жизнью его управляло искусство размышлять, ждать, по­ститься, и до сих пор мирской люд, ребячливый люд оставался ему чужд, равно как и он оставался чужд для них.

Шли годы; средь благоденствия Сиддхартха почти не ощущал их бега. Он разбогател, давно обзавел­ся собственным домом и прислугой, и садом за пре­делами города, у реки. Люди любили его, приходили к нему, когда нуждались в деньгах и в совете, но бли­зок ему не был никто, кроме Камалы.


То высокое и светлое чувство пробуждения, ка­кое он изведал когда-то, на вершине юности, в дни после проповеди Готамы, после разлуки с Говиндой, то напряженное ожидание, то гордое одиночество без наставлений и без наставников, та покорная готов­ность слушать божественный голос в собственном своем сердце стали мало-помалу воспоминаниями, оказались преходящи; далеко и тихо журчал священ­ный источник, который был когда-то совсем близко, журчал когда-то в нем самом. Правда, многое из того, что он воспринял от подвижников, чему научился у Готамы, перенял у отца своего, брахмана, еще долгое время сохранялось в нем: скромные потребности, ра­дость размышления, часы медитации, тайное знание о самости, о вечном «я», каковое не есть ни плоть, ни сознание. Кое-что из этого в нем сохранилось, но одно за другим кануло на дно и покрылось пылью. Как гон­чарный круг, однажды приведенный в движение, еще долго вращается, лишь помалу, словно от усталости, теряя скорость, так и в душе Сиддхартхи еще долго вращалось колесо аскезы, колесо размышления, ко­лесо распознания, вращалось оно и теперь, только очень медленно, как бы нерешительно, готовое вот- вот остановиться. Мало-помалу — подобно влаге, ко­торая, проникая в омертвелый древесный пень, мало- помалу насыщает его и вызывает гниение, — мирская леность проникла в душу Сиддхартхи, малопомалу напитала ее, наполнила тяжкой усталостью, усыпи­ла. Зато ожили его чувства, многому научились, мно­гое узнали.

Сиддхартха научился торговать, властвовать людь­ми, развлекать себя женщиной, научился носить кра­сивую одежду, отдавать распоряжения челяди, купать­ся в благовонной воде. Он научился вкушать нежную, старательно приготовленную пищу: и рыбу, и мясо, и птицу, приправы и сласти, — и пить вино, принося­щее вялость и забвение. Он научился играть в кости и в шахматы, любоваться танцовщицами, пользоваться паланкином, спать на мягком ложе. Но по-прежнему чувствовал свое отличие от других и превосходство над ними, по-прежнему смотрел на них с легкой насмеш­кой, с легким насмешливым презрением — тем самым, с каким подвижник относится к мирянам. Когда Камасвами хандрил, сердился, бывал в обиде, когда его му­чили купеческие заботы, Сиддхартха неизменно взи­рал на это с насмешкой. Лишь помалу и незаметно, меж тем как время жатвы раз за разом сменялось се­зоном дождей, насмешка его притомилась, поутихло чувство превосходства. Лишь помалу, все глубже утопая в роскоши, Сиддхартха и сам перенял кое-что от натуры ребячливых людей, крупицу их ребячливости и боязливости. И все же он завидовал им, завидовал тем сильнее, чем больше на них походил. Он завидо­вал одному-единственному, что было у них и чего он не имел, той важности, какую они умудрялись при­дать своей жизни, пылу их радостей и страхов, пугли­вому, но сладкому счастью их вечной влюбленности. Ведь эти люди были постоянно влюблены — в себя, в женщин, в своих детей, в почести и деньги, в замыс­лы и надежды. А он не перенял у них этого, именно этого — ребячливой радости и ребячливого безрассуд­ства; он перенял как раз неприятное, им презираемое. Все чаще утром после ночной пирушки он подолгу ле­жал в постели, чувствуя себя глупым и усталым. Случа­лось, он сердился и терял терпение, когда Камасвами надоедал ему своими заботами. Случалось, он слишком громко хохотал, когда проигрывал в кости. Его лицо по- прежнему было умнее и одухотвореннее, чем у других, однако ж смеялось оно редко и помалу одну за другой приобретало черты, которые сплошь да рядом обнаруживаешь в лицах богачей, — черты недоволь­ства, хандры, дурного настроения, вялости, равноду­шия. Помалу Сиддхартхой завладевала душевная бо­лезнь богачей.

Словно дымка, словно легкий туман, окутывала Сиддхартху усталость, мало-помалу с каждым днем гу­стея, с каждым месяцем уплотняясь, с каждым годом тяжелея. Подобно тому как новое платье со временем ветшает, утрачивает свой красивый цвет, покрывает­ся пятнами, мнется, обтрепывается по подолу и на­чинает тут и там являть глазу потертые места, так и новая жизнь, которую Сиддхартха начал, расставшись с Говиндой, ветшала, утрачивала с годами блеск и яркие краски, покрывалась складками и пятнами, а в глубине, сокрытые, но уже уродливо проглядывающие тут и там, поджидали разочарованность и омерзение. Сиддхартха этого не замечал. Он замечал только, что звонкий и уверенный голос сердца, некогда пробудив­шийся в нем и в лучшие его годы всегда им руково­дивший, стал молчалив.

Мирское полонило его, наслажденье, чувствен­ность, леность, а в довершение всего еще и тот порок, который он считал до крайности глупым и более чем презренным и постоянно высмеивал, — стяжательство. Собственность, имущество и богатство в конце концов полонили его, стали уже не просто игрой и безделицей, а оковами и тяжким бременем. Странным и лукавым путем угодил Сиддхартха в эти последние и самые гнусные путы — через игру в кости. С тех пор как перестал в сердце своем быть саманой, он начал со все большим азартом и страстью играть на деньги и драгоценности, в чем прежде участвовал лишь рас­сеянно, посмеиваясь, полагая это занятие привычкой ребячливых людей. Он стал опасным игроком, мало кто осмеливался играть против него, так высоки и дерзки были его ставки. Играл же он по сердечной необходимости: проигрывая и транжиря презренный металл, он испытывал злую радость и не мог отчетли­вее, глумливее выразить свое небрежение богатством, этим идолом купечества. Вот и играл, по-крупному, без пощады, ненавидя себя, глумясь над собой, за­гребал тысячи, швырял тысячи на ветер, проигрывал деньги, проигрывал драгоценности, проигрывал загородный дом, отыгрывал и проигрывал вновь. Страх, жут­кий, гнетущий страх, который снедал его, когда броса­ли кости, когда он холодел от боязни за свои высокие ставки, — этот страх он любил и жаждал вновь ощу­тить его, вновь разжечь, обострить до предела, ибо в одном только этом чувстве находил он подобие сча­стья, подобие хмеля, подобие возвышенной жизни среди своей жизни, пресыщенной, безразличной, пре­сной. И после каждого крупного проигрыша Сиддхар­тха алкал нового богатства, старательней занимался коммерцией, жестче требовал с должников, потому что хотел продолжать игру, хотел продолжать расто­чительство, выражая свое небрежение богатством. Он утратил хладнокровное отношение к убыткам и про­игрышам, утратил терпеливость с забывчивыми плательщиками, доброжелательность к нищим, удоволь­ствие от раздаривания и одалживания денег просите­лям. Со смехом проигрывая в кости за раз десятки тысяч, в коммерции он стал жестче и мелочнее и но­чами порой видел во сне деньги! А стоило ему пробу­диться от этих мерзких чар, увидеть в зеркале на сте­не спальни свое лицо, постаревшее и подурневшее, почувствовать прилив стыда и отвращения — и он опять бежал, бежал в новую азартную игру, в дурман сладострастия и вина, а оттуда назад в омут накопле­ния и приобретательства. Этот бессмысленный кру­говорот утомил его, состарил, довел до болезни.

И однажды ему приснился вещий сон. Вечером он был у Камалы, в ее прекрасном саду. Они беседовал и под сенью дерев, и Камала произнесла задумчивые сло­ва, за которыми таились печаль и усталость. Она попро­сила рассказать о Готаме, слушала и не могла наслушать­ся, как чисты были его очи, как безмятежны и прекрас­ны уста, как добра его улыбка, как умиротворенна поступь. Долго пришлось Сиддхартхе рассказывать о возвышенном Будде, и Камала со вздохом произнесла:

— Когда-нибудь, быть может скоро, и я последую за этим Буддой. Я подарю ему мой сад и обрету при­бежище в его учении.

Затем, однако, она раздразнила Сиддхартху и в любовной игре с мучительной страстью привлекла его к себе, покусывая и заливаясь слезами, будто желала выдавить из этого тщеславного, эфемерного упоения последнюю сладкую каплю. Никогда Сиддхартха не сознавал с такой редкостной ясностью, насколько на­слаждение сродни смерти. Потом он лежал обок Камалы, и лицо ее было совсем рядом, и под глазами и в уголках рта он как никогда ясно прочитал пугающие письмена — письмена тонких линий, легких морщи­нок, письмена, напоминающие об осени и старости, да и в своих черных волосах он тоже замечал седину. Усталость была написана на прекрасном лице Камалы, усталость от долгого пути, лишенного радостной цели, усталость, и начало увядания, и затаенный, еще не высказанный, а быть может, даже не осознанный испуг: ужас перед старостью, ужас перед осенью, ужас перед неизбежностью смерти. Вздохнув, он попро­щался с нею, и душа его была полна недовольства и затаенного страха.

Ночь Сиддхартха провел дома за бокалом вина, в обществе танцовщиц, с превосходством поглядывая на своих гостей, хотя ни в чем уже их не превосходил, выпил много вина и лег в постель далеко за полночь, усталый и все же возбужденный, близкий к слезам и отчаянию, и долго тщетно пытался заснуть, сердце его было переполнено безысходностью, которую он, ка­залось, уже не мог вынести, переполнено омерзени­ем, которое пропитывало его, словно отвратительный тепловатый вкус вина, слащавая пустая музыка, слиш­ком елейная улыбка танцовщиц, слишком сладкий запах их грудей и волос. Но омерзительнее всего был он сам, его собственные душистые волосы, винный запах изо рта, вялая усталость и дряблость кожи. По­добно тому как человек, не в меру много съевший или выпивший, в муках извергает все это из себя, радуясь облегчению, так Сиддхартха, лежа без сна, терзаясь чудовищным омерзением, мечтал отринуть эти усла­ды, эти привычки, всю эту бессмысленную жизнь и самого себя. Только с рассветом, когда улица перед его городским домом начала пробуждаться, он сме­жил веки, на несколько секунд канул в полузабытье, в полудрему. И в эти секунды он увидел сон.

У Камалы в золотой клетке жила редкостная пев­чая птичка. Она-то Сиддхартхе и приснилась. В сно­виденье эта птичка, звонко распевавшая по утрам, вдруг умолкла, а он, заметив ее молчание, подошел и заглянул в клетку: птичка, мертвая, окоченелая, ле­жала на полу. Он вынул ее из клетки, секунду подер­жал на ладони и выбросил вон, на улицу, и в тот же миг страшно испугался, и сердце его сжалось от боли, словно вместе с мертвой птичкой он отбросил от себя все доброе и ценное.

В испуге проснувшись, он почувствовал глубокую печаль. Никчемно, так казалось ему, никчемно и бес­смысленно прожил он свою жизнь; ничего живого, ни­чего мало-мальски ценного, заслуживающего сохра­ниться, у него в руках не осталось. Он был одинок и пуст, точно потерпевший кораблекрушение на берегу.

Угрюмый, отправился Сиддхартха в один из сво­их садов, запер калитку, сел под манговым деревом, ощущая смерть в сердце и ужас в груди, сидел и чув­ствовал, как все в нем умирало, увядало, погибало. Постепенно он собрался с мыслями и еще раз, умо­зрительно, прошел весь свой жизненный путь, с пер­вых дней, какие мог вспомнить. Когда же испытывал он счастье, чувствовал истинное блаженство? О да, несколько раз довелось ему пережить такое. В отро­честве, когда он удостаивался похвалы брахманов, когда, далеко опередив сверстников, с блеском читал священные стихи, вел диспуты с учеными мужами, прекрасно помогал в жертвоприношениях. Тогда серд­це его полнилось счастьем и блаженством: «Перед Тобою открыт путь призвания, тебя ожидают боги». И позднее, юношей, когда воспаряющая выше и выше цель всех помыслов выхватила его из великого мно­жества жаждущих знания и увлекла за собою, когда он в мученьях бился над смыслом Брахмана, когда всякое обретенное знание лишь распаляло в нем но­вую жажду, — тогда, снедаемый этой мукой, этой жаж­дой, он чувствовал то же: «Дальше! Вперед! Ты при­зван!» Этому голосу он внимал, когда покинул роди­ну и избрал жизнь подвижника, и вновь услышал его, когда ушел от аскетов к Совершенному, а затем и от него, в неизвестность. Как же давно он не слыхал этого голоса, как давно не поднимался на вершины духа, как уныл и ровен был его путь, долгие-долгие годы, без высокой цели, без жажды, без подъема, в доволь­стве мелких услад и, однако, в вечной неудовлетво­ренности! Долгие эти годы он, сам того не ведая, стре­мился стать таким же, как это множество окружаю­щих, как эти дети, а притом жизнь его была куда более жалкой и нищей, чем их жизнь, ведь ни целей их, ни забот он не разделял, весь этот мир людей, подобных Камасвами, был для него только игрой, танцем, ко­торым любуются со стороны, комедией. Лишь одна Камала была ему мила, лишь ею он дорожил — но так ли это теперь? Нужна ли она ему, нужен ли он ей? Не играют ли они в игру, которой нет конца? Надобно ли жить ради этого? Нет, не надобно! Эта игра зовет­ся сансарой, игрою для детей, быть может, она и сто­ит того, чтобы сыграть в нее один, два, десять раз — но ведь не бесконечно, вновь и вновь?

И тут Сиддхартха понял, что игра кончена, что он более не может в нее играть. Дрожь пробежала по его телу, и он почувствовал, как внутри у него что-то умерло.

Весь день просидел он под манговым деревом, вспо­миная отца, вспоминая Говинду, вспоминая Готаму. Стоило ли покидать их, чтобы превратиться в этакого Камасвами? Пришла ночь, а он все сидел, и, когда, под­няв голову, увидел звезды, ему подумалось: «Вот я сижу под моим манговым деревом, в моем саду». Легкая улыб­ка скользнула по его губам — есть ли в этом необходи­мость? Справедливо ли это? Не глупая ли игра, что он владеет манговым деревом, владеет садом?

Вот и с этим покончено, и это в нем умерло. Он встал, попрощался с манговым деревом, попрощался с садом. Весь день он провел без пищи, и теперь чув­ствовал сильный голод, и вспомнил свой городской дом, свои покои и ложе, стол с множеством яств. Ус­тало улыбнувшись, он встряхнулся и попрощался со всем этим.

В ночной час покинул Сиддхартха свой сад, по­кинул город и никогда более туда не возвращался. Его долго искали по приказу Камасвами, который решил, что он угодил в лапы разбойников. Камала не искала его. Узнав, что Сиддхартха исчез, она не удивилась. Разве она не ждала этого все время? Разве не был он подвижником-саманой, бесприютным странником? Отчетливее всего она почувствовала это при послед­нем свидании и теперь, несмотря на боль утраты, ра­довалась, что в тот последний раз так нежно привлекла его к своему сердцу, так полно предалась его власти, так им насытилась.

С первым известием об исчезновении Сиддхартхи она подошла к окну, где в золотой клетке держала редкостную певчую птичку. Отворила дверцу, выну­ла птичку из клетки и выпустила на волю. Долго смот­рела она вслед улетающей птице. С этого дня она бо­лее никого не принимала, дом ее стоял на запоре. Че­рез некоторое время, однако, она поняла, что после того свидания с Сиддхартхой забеременела.

 

Продолжение

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения.

 

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

12 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.