СРЕДИ РЕБЯЧЛИВЫХ ЛЮДЕЙ



СРЕДИ РЕБЯЧЛИВЫХ ЛЮДЕЙ

Сиддхартха отправился к купцу Камасвами и по­пал в богатый дом. Слуги провели его меж бесценными коврами в покой, где он стал ждать хозяина.

Наконец Камасвами пришел — проворный, гиб­кий мужчина с сильной проседью в волосах, с очень умными, сторожкими глазами, с чувственным ртом. Приветливо поздоровались хозяин и гость.


—  Мне сказали, — начал купец, — что ты брах­ман, ученый и, однако же, ищешь службы у купца. Ты в нужде, брахман, и оттого ищешь службы?

—  Нет, — отвечал Сиддхартха, — я не в нужде, и никогда в нужде не бывал. Знай же, я пришел от подвижников-саманов, у которых долго жил.

— Если ты пришел от подвижников, то как же ты не в нужде? Ведь у саманов нет никакого имущества, верно?

—  Имущества у меня нет, — сказал Сиддхартха, — если ты это имеешь в виду. Разумеется, нет. Но у меня его нет по доброй воле, а значит, я не в нужде.

— На что же ты собираешься жить, если у тебя нет никакого имущества?

— Я пока не думал об этом, господин. Более трех лет я не владел имуществом и вовсе не думал о том, на что жить.

— Выходит, ты жил за счет имущества других.

—  Возможно. Так ведь и купец живет за счет до­стояния других.

— Хорошо сказано. Однако ж он берет собствен­ность других не задаром; взамен он дает им свои то­вары.

— Похоже, так оно и есть на самом деле. Каждый берет, каждый дает — такова жизнь.

—  Но позволь: если ты не владеешь имуществом, что ты отдашь?

—  Каждый отдает то, что имеет. Воин отдает силу, купец — товар, учитель — наставление, крестьянин — рис, рыбак —рыбу.

—  Верно, верно. Что же в таком случае можешь отдать ты? В чем твоя ученость? Что ты умеешь?

— Я умею думать. Умею ждать. Умею поститься.

— И это все?

—  По-моему, в этом все!

— А какой от этого прок? К примеру, пост — на что он нужен?

—   На очень многое, господин. Когда человеку нечего есть, самое умное, что он может сделать, — это поститься. И если б  Сиддхартха не научился по­ститься, ему поневоле пришлось бы сегодня же поступить на службу — к тебе или к кому-то еще, ибо голод принудил бы его. Атак Сиддхартха может спо­койно подождать, ему неведомо нетерпение, неве­дома нужда, долго может он выдержать осаду голо­да, еще и посмеется вдобавок. Вот на что нужен пост, господин.

— Твоя правда, самана. Погоди минутку. — Кама­свами вышел и вернулся со свитком, который протянул гостю, спросив: — Ты можешь прочитать вот это?

Сиддхартха устремил взгляд на свиток, где был за­писан договор о продаже, и начал читать вслух.

— Превосходно, — сказал Камасвами. — А не на­пишешь ли мне что-нибудь на этом листе?

Он подал Сиддхартхе лист и грифель, юноша на­бросал несколько строк и вернул лист.

Камасвами прочитал:

—  «Писать — это хорошо, думать — лучше. Ум — хорошо, терпение — лучше». Ты прекрасно пишешь, — похвалил он. — Кое-что мы с тобою еще должны обсу­дить. А нынче прошу тебя: будь моим гостем и остано­вись в моем доме.

Сиддхартха поблагодарил и принял приглашение, поселившись отныне в доме купца. Ему принесли одежду и сандалии, и один из прислужников ежеднев­но готовил ему купание. Дважды на дню подавали обильную трапезу, но Сиддхартха ел только раз и не брал в рот ни мяса, ни вина. Камасвами рассказывал ему о своей торговле, показывал товары и хранили­ща, показывал счета. Много нового узнал Сиддхар­тха, много слушал и мало говорил. И памятуя речи Камалы, он никогда не лебезил перед купцом, а вынуж­дал Камасвами обходиться с ним как с ровней, и даже более чем ровней. Камасвами вел дела с тщанием, а зачастую и с пылом. Сиддхартха же видел во всем этом как бы игру, правила которой старался заучить в точ­ности, но содержание игры не задевало его за сердце.

Пробывши в доме Камасвами совсем недолгое вре­мя, он уже стал участвовать в торговых делах хозяина. Однако изо дня в день навещал в условленный час кра­савицу Камалу, в красивых одеждах, в изящных санда­лиях, а скоро и с подарками. Многому его научил алый, умный ее рот. Многому его научила нежная, гибкая ее рука. Его, сущего отрока в любви, который готов был слепо и жадно, точно в бездну, ринуться в наслаждение, она обучала с самых азов, втолковывала, что нельзя при­нимать наслаждение, не отдавая наслаждения взамен, и что всякий жест, всякая ласка, всякое прикосновение, всякий взор, всякое местечко плоти таит свой секрет, пробуждение которого сулит сведущему блаженство. Она втолковывала ему, что влюбленным не должно пос­ле празднества любви расставаться, не восхищаясь друг другом, не будучи одинаково побежденными и победи­телями, тогда не завладеют ими ни пресыщенность и пу­стота, ни злое чувство, будто оба они скверно обошлись друг с другом. Упоительные часы проводил он у прекрас­ной и умной мастерицы, сделался учеником ее, и лю­бовником, и другом. Здесь, у Камалы, сосредоточены были суть и ценность его теперешней жизни, а не в тор­говле Камасвами.

Купец поручил ему написание важных писем и до­говоров и привык советоваться с ним обо всех важ­ных делах. Скоро он увидел, что Сиддхартха мало раз­бирается в рисе и шерсти, в речных перевозках и ком­мерции, зато у него легкая рука и он превосходит его, купца, спокойствием и уравновешенностью, умени­ем слушать и пониманием незнакомых людей.

— Этот брахман, — сказал он одному из друзей, — не настоящий купец и никогда таковым не станет, душа его не увлечена делами. Но он владеет секретом удачи, он из тех людей, к которым успех приходит сам собою, — то ли он рожден под счастливой звездой, то ли умеет колдовать, то ли научился этому у саманов. Всегда он лишь как бы играет с делами, никогда они полностью не занимают его, не подчиняют себе, ни­когда не страшится он неудачи, никогда его не огор­чает убыток.

Друг посоветовал купцу:

— Отдай ему треть барыша от сделок, которые он за тебя совершает, но пусть несет и такую же долю убытка, коли таковой возникнет. Тогда у него прибу­дет рвения.

Камасвами внял совету. Однако ж Сиддхартху все это нимало не интересовало. Случись барыш, он без­различно принимал свою долю; случись убыток — со смехом говорил:

— Ах, надо же, не повезло!

Дела и вправду словно бы оставляли его равно­душным. Как-то раз он отправился в деревню, наме­реваясь скупить там большой урожай риса. Но к его приезду рис уже был продан другому торговцу. И все же Сиддхартха задержался в той деревне на несколь­ко дней, угощал крестьян, дарил их ребятишкам мед­ные монетки, отпраздновал чью-то свадьбу и вернул­ся в город весьма довольный. Камасвами стал его ко­рить за то, что он не вернулся сразу, что зря потратил время и деньги. Сиддхартха ответил:

— Оставь упреки, дорогой мой друг! Упреками ни­чего путного не добьешься. Коли есть урон, отнеси его за мой счет. Я очень доволен этой поездкой. Я по­знакомился с множеством разных людей, подружился с одним брахманом, качал на коленях ребятишек, крестьяне показывали мне свои поля, никто и не ду­мал, что я торговец.

—  Вот это замечательно! — с досадой вскричал Ка­масвами. — Но ведь ты все-таки торговец, по-моему! Или ты ездил туда лишь ради собственного удовольствия?

—   Конечно, — засмеялся Сиддхартха, — конеч­но, ради собственного удовольствия. А как же иначе? Я знакомился с новыми людьми и с новыми местами, я встречал дружелюбие и доверие, я нашел дружбу. Ви­дишь ли, мой дорогой, будь я Камасвами, то, узнав, что сделка пошла прахом, я бы немедля в сердцах по­спешил обратно, и время и деньги вправду были бы потеряны. А так я хорошо провел эти дни, учился, ра­довался, не навредил ни себе, ни другим злостью и скоропалительностью. И если когда-нибудь мне до­ведется снова там побывать, быть может с целью по­купки очередного урожая или по какойто иной при­чине, меня приветливо и радостно встретят привет­ливые люди, и я скажу себе спасибо за то, что не проявил тогда поспешности и недовольства. Так что оставь, друг мой, не вреди сам себе укорами! Вот ког­да ты в один прекрасный день ясно увидишь, что от этого Сиддхартхи тебе сплошной убыток, — тогда по первому твоему слову Сиддхартха уйдет своей доро­гой. А до тех пор давай будем довольны друг другом.

—                 Тщетны были и попытки купца убедить Сиддхартху, что он ест его, Камасвами, хлеб. Сиддхартха ел свой собственный хлеб, точнее говоря, оба они ели хлеб других, хлеб всех. Никогда Сиддхартха не инте­ресовался заботами Камасвами, а забот у Камасвами было много. То какая-нибудь сделка грозила обер­нуться неудачей, то едва не терялась партия товара, то должник вроде бы оказывался неплатежеспособ­ным — и никогда Камасвами не мог убедить своего помощника в необходимости досадливых и гневных слов, хмурых морщин на лбу, плохого сна. Когда Ка­масвами однажды с упреком сказал, что всему, в чем Сиддхартха разбирается, он выучился у него, тот от­ветил:

— Негоже строить надо мной этакие насмешки! От тебя я узнал, сколько стоит корзина рыбы и какой процент можно потребовать за ссуженные в долг день­ги. Вот твои науки. Думать я научился не у тебя, ми­лейший Камасвами, ты бы лучше сам постарался вы­учиться этому у меня.

—                 Душой он и вправду был не в торговле. Дела слу­жили затем, чтобы обеспечивать его деньгами для Камалы, и приносили они куда больше, чем требовалось. В остальном же интерес и любопытство Сиддхартхи принадлежали людям, чьи дела, ремесла, заботы, ус­лады и чудачества раньше казались ему чуждыми и да­лекими, как луна. Ему с легкостью удавалось со все­ми разговаривать, со всеми вместе жить, у всех учиться и однако же он отчетливо сознавал: что-то отделяет его от них, и это — его подвижничество.

—                 У него на глазах люди жили одним днем, как дети или животные, такая жизнь и нравилась ему, и вызывала презрение. Он видел, как они надрываются, как стра­дают и седеют из-за вещей, которые, на его взгляд, совершенно того не стоили, — из-за денег, из-за мел­ких удовольствий, из-за мелких почестей, — видел, как они бранят друг друга и оскорбляют, как сетуют на боль, над которой подвижник -самана только сме­ется, и страждут от лишений, которых подвижник не замечает.

Он был открыт для всего, что эти люди к нему не­сли. Всех привечал одинаково — и торговца, предла­гающего полотно, и должника, ищущего ссуды, и ни­щего, который не меньше часа рассказывал ему исто­рию своей скудости, но не был и вполовину так нищ, как любой самана. К богатому иноземному купцу он относился в точности так же, как к слуге-брадобрею и к уличному торговцу, который продавал бананы и обманул его на мелкую монетку. Когда Камасвами приходил пожаловаться на свои горести или попенять за какую-либо сделку, он слушал весело и с любопыт­ством, удивлялся на него, старался понять, призна­вал его правоту, немножко, ровно настолько, насколь­ко считал необходимым, и отворачивался от него к следующему, который его домогался. А приходили к нему многие — многие, чтобы с ним торговать, мно­гие, чтобы его обмануть, многие, чтобы осторожно расспросить, многие, чтобы разжалобить, многие, чтобы услышать его совет. Он давал совет, он сочув­ствовал, он позволял немножко себя обмануть, и вся эта игра и страсть, с какой все люди играли в эту игру, занимала его мысли точно так же, как некогда их за­нимали боги и Брахман.

Временами он чувствовал — в глубине своего сердца — угасающий, тихий голос, и этот голос тихо остерегал, тихо жаловался и был едва внятен. Тогда он на часок осознавал, что ведет странную жизнь, что все поступки его суть только игра, что, хотя он весел и порой испытывает радость, подлинная жизнь, од­нако, течет мимо и его не затрагивает. Как игрок в мяч играет своими мячами, так он играл своими сделка­ми и окружающими людьми, наблюдал за ними со стороны, находил в них удовольствие; сердце же, ис­точник его сущности, оставалось безучастно. Источ­ник струился как бы где-то вдали от него, струился себе и струился, незримый, безотносительный к его жизни. И он не раз пугался этих мыслей и пылко же­лал, чтобы и ему дано было увлеченно, всем сердцем участвовать в каждодневной ребячливой суете, поис­тине жить, поистине действовать, поистине наслаж­даться и жить, вместо того чтоб быть просто зрителем и стоять в стороне.

Но он всегда вновь приходил к красавице Камале, постигал искусство любви, отправлял культ на­слаждения, в котором более чем где-либо сливались воедино «отдавать» и «брать», разговаривал с нею, учился у нее, давал советы и получал оные. Она по­нимала его лучше, нежели когда-то Говинда, она боль­ше походила на него.

Однажды он сказал ей:

— Ты как я, ты не такая, как большинство людей. Ты Камала, единственная и неповторимая, и в сердце твоем есть умиротворенное прибежище, в любое вре­мя ты можешь укрыться там и побыть наедине с со­бою — подобная возможность дарована и мне тоже. Не многие из людей обладают этим, а ведь могли бы обладать все.

— Не все люди наделены умом, — ответила Камала.

—  Нет, — возразил Сиддхартха, — дело не в этом. Камасвами столь же умен, как я, однако не имеет при­бежища в сердце своем. Зато оно есть у других, хотя по разуму они малые дети. Большинство людей, Камала, подобны сорванным листьям, которые порхают и кру­жатся в воздухе, и трепещут, и падают наземь. И иные же, немногие, подобны звездам, их путь неизменен, ника­кой ветер им не страшен, у них в сердце и закон, и путь. Среди всех ученых и подвижников — а я знавал многих—лишь один был такого склада и отличался со­вершенством, никогда я не забуду его. Это — Готама, Возвышенный, провозвестник того самого учения. Ты­сячи учеников слышат каждый день его проповедь, сле­дуют каждый час его наставлению, но все они — сорван­ные листья, нет у них в сердце учения и закона.

Камала смотрела на него с улыбкой.

—  Опять ты говоришь о нем, — сказала она, — опять думаешь как самана!

Сиддхартха умолк, и они затеяли любовную игру, одну из трех или четырех десятков игр, знакомых Камале. Телом она была гибкая, как ягуар, как охотни­чий лук; кто обучался любви у нее, тот постигал многие услады, многие тайны. Долго играла она с Сиддхартхой, манила его, и отталкивала, и смиряла, и креп­ко сжимала, и радовалась его мастерству, пока он не был побежден и не лежал о бок нее в изнеможении.

Гетера, склоняясь над ним, долго смотрела ему в лицо, в утомленные глаза.

—  Ты, — задумчиво произнесла она, — лучший возлюбленный, какого я видела. Ты сильнее других, гибче, податливее. Хорошо ты усвоил мое искусство, Сиддхартха. Я хочу от тебя ребенка, но потом, когда стану старше. И все-таки, мой дорогой, ты остался монахом-подвижником, все-таки ты не любишь меня, не любишь никого из людей. Ведь правда же?

Быть может, и правда, — устало молвил Сиддхар­тха. — Я как ты. Ты тоже не любишь — иначе как бы могла ты заниматься искусством любви? Люди вроде нас, наверное, не умеют любить. Ребячливые люди уме­ют, и это их секрет.­

 

 

Продолжение

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения.

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

11 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.