СЫН



СЫН

Испуганный, плачущий, смотрел мальчик на погребенье матери, хмурый и испуганный, слушал Сиддхартху, когда тот назвал его сыном и сказал, что рад предложить ему кров у себя, в хижине Васудевы. Бледный, он целыми днями сидел у могильного хол­ма, есть отказывался, замыкал свой взор и свое серд­це, сопротивлялся и противоборствовал судьбе.

Сиддхартха жалел его и не трогал, уважая скорбь ребенка. Сиддхартха понимал, что сын не знает его и не может любить так, как любят отца. Мало-помалу он разглядел и понял, что одиннадцатилетний маль­чик — балованный маменькин сынок и воспитан в привычке к богатству, приучен к изысканной пище, к мягкой постели, привык командовать слугами. Сидд­хартха понял, что безутешный баловень неспособен сразу и по доброй воле примириться с чужбиной и скудостью. Он не принуждал мальчика, делал за него кой-какую работу, постоянно выбирал ему лучшие кусочки. И надеялся исподволь, благожелательностью и терпением, завоевать его.


Богатым и счастливым назвал он себя, когда маль­чик пришел к нему. Но время текло, а мальчик оста­вался отчужденным и мрачным, сердцем был занос­чив и упрям, никакой работы делать не желал, к обо­им старикам относился без всякого почтения, обрывал плоды с фруктовых деревьев Васудевы, и Сиддхартха начал понимать, что вместе с сыном пришли к нему не счастье и мир, а страдания и заботы. Но он любил мальчика, и куда милее были ему страдания и заботы любви, нежели счастье и радость без ребенка.

С тех пор как в хижине появился юный Сиддхартха, старики поделили между собой работу. Васудева опять в одиночку трудился на переправе, а Сиддхартха, чтобы не разлучаться с сыном, работал в хижине и в поле.

Долгое время, долгие месяцы ждал Сиддхартха, что сын поймет его, примет его любовь, а быть мо­жет, и ответит на нее. Долгие месяцы ждал Васудева, глядя на них, ждал и безмолвствовал. Однажды, когда младший Сиддхартха опять нещадно мучил отца уп­рямством и капризами, да еще и расколотил обе ри­совые плошки, Васудева вечером отвел друга в сторо­ну и завел с ним разговор.

— Прости меня, — сказал он, — я говорю с тобой из добрых побуждений. Я вижу, что ты себя мучаешь, вижу, что ты огорчен. Твой сын, дорогой мой, внушает тебе тревогу, равно как и мне тоже. Этот птенец привык к другой жизни, к другому гнезду. Он не бежал богатства и города, как ты, из отвращения и досады, он оставил все это против своей воли. Я спрашивал реку, о друг мой, много раз спрашивал. Но река смеется, насмешничает надо мной, насмешничает над нами обоими, покатыва­ется со смеху над нашей дуростью. Вода стремится к воде, юность стремится к юности, твой сын очутился в таком месте, где он не может плодотворно развиваться. Спроси и ты реку, послушай и ты ее!

Огорченно глядел Сиддхартха в его доброе лицо, где среди множества морщин неизменно жила безмя­тежная ясность.

— Разве я могу расстаться с ним? — тихо, пристыжено спросил он. — Дай мне еще хоть немного време­ни, дорогой мой! Видишь, я борюсь за него, стараюсь завоевать его сердце, любовью и добрым терпением хочу взять его в полон. Когда-нибудь река заговорит и с ним, он тоже взыскан.

Улыбка Васудевы расцвела еще ярче.

— О да, он тоже взыскан, ему тоже дарована веч­ная жизнь. Но разве мы — ты и я — знаем, чем он взыс­кан, какой путь ему уготован, какие дела, какие стра­дания? Немало страданий ожидает его, ведь сердцем он заносчив и жесток, такие поневоле много страда­ют, делают много ошибок, совершают много неспра­ведливостей, обременяют себя многими грехами. Ска­жи, мой дорогой: ты не строг в воспитании сына? Не принуждаешь мальчика? Не бьешь? Не наказываешь?

— Нет, Васудева, ничего этого я не делаю.

Я так и знал. Ты не принуждаешь его, не бьешь, не командуешь им, ибо ты понимаешь: мягкость силь­нее строгости, вода сильнее камня, любовь сильнее принуждения. Очень хорошо, хвалю тебя. Но не за­блуждаешься ли ты, полагая, что не принуждаешь его, не наказываешь? Разве же ты не опутываешь его це­пями твоей любви? Не смущаешь его каждодневно, не затрудняешь ему жизнь твоей добротой и терпени­ем? Не принуждаешь его, мальчика своевольного и ба­лованного, ютиться в хижине с двумя стариками, ко­торые рады питаться одними бананами и уже рис и тот считают лакомством, и мысли их он перенять не может, и сердце у него бьется не так, как их старые, безмятежные сердца? Разве же все это не принужде­ние для него, не наказание?

Ошеломленно потупил Сиддхартха свой взор. И тихо спросил:

— Так что же мне, по-твоему, делать?

И отвечал Васудева:

— Отведи его в город, в дом его матери; слуги, на­верно, еще там, передай его им. А если там никого не осталось, отведи его к наставнику, не ради ученья, а чтобы он был вместе с другими мальчиками и девоч­ками, в том мире, которому он принадлежит. Ты ни­когда об этом не думал?

—Ты читаешь в моем сердце, — печально молвил Сиддхартха. — Я много раздумал об этом. Но как, как мне отдать в этот мир мальчика, у которого и без того нет в сердце кротости? Не станет ли он кичлив, не по­грязнет ли в удовольствиях и власти, не повторит ли всех заблуждений своего отца, не потеряется ли на­век в сансаре?

Ярко вспыхнула перевозчикова улыбка; он ле­гонько коснулся плеча Сиддхартхи и сказал:

Спроси у реки, друг мой! Услышь, как она смеет­ся над этим! Ты что же, всерьез думаешь, будто делал свои глупости, чтоб избавить от них сына? И разве ты способен защитить своего сына от сансары? Интерес­но, каким образом? Проповедью, молитвой, предосте­режением? Дорогой мой, ты что же, совсем забыл ту историю, ту поучительную историю о сыне брахмана Сиддхартхе, которую некогда поведал мне вот на этом самом месте? Кто уберег подвижника Сиддхартху от сансары, от греха, от алчности, от глупости? Разве набож­ность отца, предостережения наставников, разве соб­ственные знания, собственные поиски смогли уберечь его? Какой отец, какой наставник мог защитить его так, чтобы он не прожил своей жизни, не замарал себя жиз­нью, не взвалил на свои плечи бремя вины, не испил своими устами горькую чашу, не отыскал свой собствен­ный путь? Неужели, мой дорогой, ты полагаешь, что хоть кому-то удастся этого избежать? К примеру, твоему сы­ночку: потому что ты любишь его, потому что всей ду­шою желаешь избавить его от страданий, от боли и ра­зочарования? Увы! Ты можешь умереть за него хоть де­сять раз — от судьбы ты его тем нимало не избавишь.

Еще никогда Васудева не произносил так много слов. Сердечно поблагодарил его Сиддхартха, печаль­ный ушел в хижину, долго не мог заснуть. Васудева не сказал ему ничего нового, обо всем об этом он уже и сам думал, все это он уже знал. Но он не мог на деле осуществить это знание, сильнее знания была его лю­бовь к мальчику, сильнее — его нежность, его страх потерять сына. Разве он когда-нибудь привязывался к чему-то вот так, всем сердцем, разве любил когда- нибудь другого человека вог так — слепо, мучитель­но, безысходно и все же счастливо?

— Сиддхартха не мог последовать совету друга, не мог отдать сына. Он позволял мальчишке командо­вать собой, помыкать собой. Молчал и ждал, день за днем сызнова начиная безмолвную битву доброжела­тельности, беззвучную войну терпения, и Васудева тоже молчал и ждал, доброжелательно, мудро, терпе­ливо. В терпении оба они были мастера.

— Однажды, когда лицо мальчика очень напомнило Камалу, в памяти Сиддхартхи вдруг сама собой всплы­ла фраза, давным-давно, в пору юности, сказанная Камалой. «Ты не умеешь любить», — сказала она ему тог­да, и он признал ее правоту и сравнил себя со звездою, а ребячливых людей — с сорванными листьями, но все же ощутил в тех словах укор. Он и вправду никогда не мог безоглядно увлечься другим человеком, отдаться ему всем своим существом, забыть себя, совершать ради него безумства любви; никогда он этого не умел и ведь счи­тал тогда, что именно в этом и состоит его огромное от­личие от ребячливых людей. Теперь же, с того дня как здесь появился его сын, теперь и он, Сиддхартха, окон­чательно стал ребячливым человеком, страдая из-за че­ловека, любя человека, безоглядно предавшись любви, ставши от любви безумцем. Теперь и он пусть поздно, а все же испытывал эту страсть, самую могучую из всех и самую необыкновенную, терзался ею, и терзался жес­токо, а все же был на верху блаженства, обновленный, обогащенный.

— Конечно, он сознавал, что эта любовь, слепая лю­бовь к сыну — страсть, нечто сугубо человеческое, сансара, мутный источник, темная вода. И однако — это он тоже сознавал, — она не была никчемна, она была необходима, шла из глубин собственного его суще­ства. И эту усладу нужно было вкусить, и эту боль из­ведать, и эти безумства совершить.

— Сын между тем позволял ему совершать безумства, позволял ухаживать за собой, каждодневно толкал своими капризами на унижения. В этом отце не было ничего достойного восхищения и ничего внушающе­го страх. Он был хороший человек, этот отец, хоро­ший, добрый, мягкий, пожалуй, даже весьма кроткий, а пожалуй что и святой, но мальчика всеми этими ка­чествами не завоюешь. Скучен был ему этот отец, дер­жавший его в плену здесь, в жалкой своей хижине, ах как скучен, а то, что на любое озорство он отвечал улыбкой, на любую грубость — приветливым словом, на любую злую выходку — добротой, казалось юному Сиддхартхе лицемерной хитростью и вызывало нена­висть. Мальчик предпочел бы угрозы и жестокие побои.

— И вот настал день, когда он решил бежать и от­крыто восстал против отца. Тот дал ему поручение, послал за хворостом. Но мальчик не вышел из хижи­ны, упрямый и разъяренный, не двинулся с места, за­топал ногами, сжал кулаки и вне себя от бешенства выплеснул в лицо родителю всю свою ненависть и презрение.

—Сам иди за своим хворостом! — кричал он с пе­ной у рта. — Я тебе не батрак! Знаю ведь, ты меня не побьешь, духу не хватит; знаю, ты все время норовишь наказать меня и унизить своей кротостью и снисхо­дительностью. Тебе хочется, чтобы я стал таким, как ты, кротким, мягким, мудрым! А я — слышишь? — я, назло тебе, лучше стану разбойником с большой до­роги и убийцей и попаду в ад, но таким, как ты, не буду! Я тебя ненавижу, и, будь ты хоть десять раз лю­бовник моей матери, мне ты не отец!

Гнев и ярость кипели в нем, выплескивались на отца сотнями запальчивых и злобных слов. Потом мальчик бросился вон из хижины и вернулся только поздно вечером.

А наутро он исчез. Исчезла и маленькая, сплетен­ная из двуцветного лыка корзинка, в которой лодоч­ники хранили медные и серебряные монеты, получен­ные в уплату за перевоз. И лодки тоже не было, Сиддхартха увидел ее на том берегу. Мальчик сбежал.

—Надо идти за ним, — сказал Сиддхартха, безутеш­ный после вчерашних оскорбительных речей сына. — Нельзя ребенку одному ходить по лесу. Он погибнет. Надо построить плот, Васудева, и переплыть через реку.

— Плот мы построим, — сказал Васудева, — что­бы забрать лодку, которую увел мальчишка. А его тебе лучше отпустить, друг мой, он уже не дитя, справит­ся. Он ищет дорогу в город, и он прав, не забывай. Он делает то, что ты сделать опоздал. Он печется о себе, идет своим путем. Ах, Сиддхартха, я вижу, как ты стра­даешь, но твоя боль смехотворна, и скоро ты сам над нею посмеешься.

Сиддхартха не ответил. Он уже взял в руки топор и принялся строить бамбуковый плот, а Васудева по­могал ему связывать стволы травяными веревками. За­тем они поплыли через реку, плот сильно снесло, и на том берегу пришлось тащить его вверх по течению.

— Зачем ты прихватил с собой топор? — спросил Сиддхартха.

И Васудева ответил:

— А что, если весло потерялось?

Сиддхартха, однако же, понимал, о чем думал его друг. Он думал, что мальчик мог выбросить весло или сломать его — в отместку или чтоб помешать им уст­ремиться в погоню. И действительно, весла в лодке не было. Васудева показал на дно лодки и с улыбкой посмотрел на друга, словно говоря: «Разве ты не ви­дишь, что хочет сказать тебе сын? Разве не видишь, что он не желает погони?» Но сказал он это безмолв­но. Просто принялся мастерить новое весло. Сиддхар­тха же распрощался с ним и пошел искать беглеца. Ва­судева ему не препятствовал.

Долго шагал Сиддхартха по лесу, и вдруг подума­лось ему, что поиски бесполезны. Либо — так раз­мышлял он — мальчик далеко опередил его и уже до­брался до города, либо еще в пути, но прячется от него, от преследователя. Продолжив свои размышления, он обнаружил, что вовсе не тревожится о сыне и в глу­бине души сознает: мальчик не погиб, и в лесу ника­кая опасность ему не грозит. И все-таки он без отды­ха спешил вперед, уже не затем, чтобы спасти сына, а лишь из потребности хотя бы еще раз увидеть его. И пришел Сиддхартха в город.

В предместье, выйдя на широкую улицу, он остано­вился у ворот прекрасного сада, некогда принадлежав­шего Камале; именно здесь он некогда впервые увидел ее паланкин. Минувшее ожило в его душе, вновь уви­дел он себя, молодого, бородатого, нагого саману с пыль­ными волосами. Долго стоял Сиддхартха, глядя сквозь открытые ворота в сад, где под сенью прекрасных деревь­ев прогуливались монахи в желтых одеждах.

Долго стоял он, погруженный в размышления, со­зерцая картины своей жизни, внимая своей истории.

Долго глядел он на монахов и видел на их месте мо­лодого Сиддхартху и юную Камалу, гуляющих под вы­сокими деревьями. Как наяву видел он себя — вот он принимает угощенье Камалы, вот впервые получает ее поцелуй, вот горделиво и пренебрежительно вспо­минает свое брахманское происхождение, вот горде­ливо и алчно окунается в мирскую жизнь. Он видел Камасвами, видел прислужников, пиры, игроков в кости, музыкантов, видел певчую пташку в клетке у Камалы, переживал все это вновь, дышал сансарой, вновь был стар и утомлен, вновь чувствовал омерзе­ние, вновь чувствовал желанье покончить с собой, вновь упивался священным Ом.

И здесь, у ворот сада, Сиддхартха наконец понял все безрассудство потребности, приведшей его в эти места, понял, что не способен помочь сыну, что не вправе любить его. Глубоко в сердце, точно рану, чув­ствовал он любовь к беглецу и в то же время созна­вал, что рана дарована ему не затем, чтобы ее бере­дить, нет, ей назначено обернуться цветком и сиять.

В этот час рана еще не распустилась цветком, еще не сияла, и это печалило его. Вместо заветной цели, которая призвала его сюда вслед за беглецом, теперь зияла пустота. Печальный, опустился он наземь, чув­ствуя, как что-то в сердце у него умирает, не видя бо­лее ни радости, ни цели. Он сидел в глубочайшей за­думчивости и ждал. Этому, и только этому, научился он подле реки: ждать, быть терпеливым, слушать. И он сидел в дорожной пыли и слушал, слушал свое сердце, его усталые, печальные удары, ждал голоса.

Не один час сидел он вслушиваясь и уже не видел кар­тин, погружался в пустоту, тонул в ней, а выхода все не видел. Чувствуя жженье раны, он беззвучно про­износил Ом, наполнял себя этим словом. Монахи в саду увидели его; поскольку же он сидел на корточ­ках уже много часов и его седые волосы покрылись пылью, один из монахов приблизился и положил пе­ред ним два банана. Старик не заметил их.

Из оцепенения его вывела рука, легко коснувша­яся плеча. Он сразу узнал это прикосновенье, ласко­вое, робкое, и очнулся. И встал и поздоровался с Васудевой, который пришел за ним. А когда глянул в доброе лицо Васудевы, в мелкие, точно полные улыб­ки морщины, в безмятежно-ясные глаза, тоже улыб­нулся. Теперь он увидел перед собою бананы, поднял их, дал один перевозчику, второй съел сам. После это­го они с Васудевой молча ушли в лес, вернулись до­мой, к перевозу. Ни тот ни другой не говорили о слу­чившемся сегодня, ни тот ни другой не говорили о бегстве мальчика, не упоминали о ране. В хижине Сиддхартха лег на свою постель, а когда Васудева не­много спустя подошел к нему с чашкой кокосового молока, он уже спал.

 

Продолжение

На главную

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения.

 

 

 

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

17 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.