У АСКЕТОВ



У АСКЕТОВ

Вечером этого дня они догнали аскетов, худущих подвижников-саманов, и спросили, нельзя ли примкнуть к ним, стать их смиренными спутниками. И были приняты.

Свою одежду Сиддхартха отдал бедному брахма­ну, встретившемуся на дороге. Теперь на нем были только набедренная повязка да землистого цвета накидка из не сшитого куска материи. Ел он лишь раз в день и вареной пищи не употреблял. Он постился пятнадцать дней. Постился двадцать восемь дней. Плоть его бедер и щек усыхала. Жаркие мечтания горели в его огромных глазах, на костлявых теперь пальцах отрастали ногти, а на подбородке — жесткая лохматая борода. Ледяным становился его взгляд при встрече с женщинами; презрительно кривился его рот, когда ему случалось проходить через город, полный нарядно одетых людей. Он видел, как торгуют торговцы, едут на охоту князья, скорбящие оплакивают своих покойников, блудницы предлагают себя, лекари пользуют недужных, жрецы назначают день посева, любящие любят, матери кормят грудью младенцев, и все это даже взгляда его не заслуживало, все обманывало, все смердело, все смердело обманом, все прикидывалось смыслом, и счастьем, и красотою, а было подспудным тленом.


Одна цель стояла перед Сиддхартхой, одна-единственная: опустошиться, избить все — жажду, желания, грезы, радости и страданье. Отмереть от самого себя, лишиться своего «я», с опустошенным сердцем обрести покой, освободив мысль от самости, распахнуться навстречу чуду — такова была его цель. Когда «я» будет полностью побеждено и умрет, когда умолкнут в сердце всякая страсть и всякое влечение, тогда непременно проснется самое последнее, самое сокровенное в его существе, уже не-«я», великая тайна.

Молча стоял Сиддхартха под отвесными лучами палящего солнца, сгорая от боли, сгорая от жажды, стоял, пока не утратилось и чувство боли, и чувство жажды. Молча стоял он в сезон дождей, вода текла с его волос на зябнущие плечи, струилась по зябнущим бедрам и голеням, пока плечи и бедра не перестали зябнуть, пока не умолкли, пока не утих­ли. Молча сидел он на корточках в колючих дебрях, горящая кожа сочилась кровью, нарывы — гноем, а Сиддхартха не шевелился, пока не перестала течь кровь, пока не перестали жалиться колючки, пока не унялось жжение.

Сиддхартха сидел прямой, как свеча, и учился беречь дыхание, учился обходиться малой толикой дыхания, учился останавливать дыхание. Он учился, на­чавши с дыхания, успокаивать биение сердца, учился уменьшать частоту ударов сердца, пока не станови­лись они редкими и не умолкали почти совсем.

Под руководительством старейшего из аскетов по­стигал Сиддхартха освобождение от самости, преда­вался медитации по новым, аскетическим предписа­ниям. Цапля пролетала над бамбуковым лесом — и Сиддхартха принимал цаплю в свою душу, летал над лесами и горами, был цаплей, поедал рыбу, голодал цаплиным голодом, кричал цаплиным криком, уми­рал цаплиной смертью. Дохлый шакал валялся на пес­чаном берегу, и душа Сиддхартхи скользнула в это мертвое тело, и стала дохлым шакалом, и валялась на берегу, раздуваясь, смердя, истлевая, гиены разорвали ее на куски, стервятники содрали с нее кожу, и она об­ратилась в остов, обратилась в прах, развеялась по вет­ру. И душа Сиддхартхи возвращалась, умирала, истле­вала, развеивалась прахом, вкушала мрачный хмель круговорота бытия, нетерпеливо, снедаемая новой жаждой, словно охотник, ждала щелки, через кото­рую можно вырваться из круговорота, туда, где конец всех причин, где начинается безмятежная вечность. Он умерщвлял свои чувства, умерщвлял свою память, переселялся из своего «я» в тысячи чужих обличий, был зверем, был падалью, был камнем, древесиной, водою и, пробуждаясь, всякий раз обретал себя, под солнцем или под луной, опять был «я», вращался в круговороте, испытывал жажду, преодолевал жажду, испытывал жажду вновь.

Многому научился Сиддхартха у саманов, многи­ми путями научился он уходить от «я». Он шел по пути освобождения от самости через боль, через доброволь­ное ощущение боли, голода, жажды, усталости. Он шел по пути освобождения от самости через медита­цию, через опустошение разума от всех представле­ний. Он научился идти этими и разными иными пу­тями, тысячи раз покидая свое «я», часами и целыми днями пребывая в не-«я». Но хотя и уводили эти пути от «я», в конце они всегда вновь к нему же возвраща­лись. Тысячи раз Сиддхартха ускользал из «я», находился в Ничто, находился в звере, в камне — неминуемо было возвращенье, неизбежен час, когда он обретал себя, под солнцем или под луной, в тени или под дождем, и вновь становился «я», становился Сиддхартхой, и вновь терзался неотвратимостью круговорота.

Рядом с ним как бы тенью его жил Говинда, шел почти теми же путями, подвергал себя тем же тяго­там. И разговоры их редко касались предметов, не свя­занных со служением и ученичеством. Порой они вдвоем бродили по деревням, выпрашивая пропита­ние для себя и своих наставников.

—  Как ты думаешь, Говинда, — сказал в один из таких дней Сиддхартха, — как ты думаешь, мы про­двинулись вперед? Достигли каких-то целей?

И Говинда ответил:

— Мы учились и продолжаем учиться. Ты будешь великим саманой, Сиддхартха. Как быстро ты усваи­вал всякое упражнение, старики аскеты часто восхи­щались тобой. Когда-нибудь ты станешь святым, о Сиддхартха.

И молвил Сиддхартха:

А вот мне так не кажется, друг мой. Все, чему я до сего дня выучился у саманов, я мог бы выучить быстрее и проще — в любом кабаке веселого квартала, дpyr мой, среди возчиков и игроков в кости.

И сказал Говинда:

—     Сиддхартха смеется надо мной. Как бы мог ты на­учиться медитации, сдерживанию дыхания, невоспри­имчивости к голоду и боли там, у этих жалких существ?

И Сиддхартха произнес тихо, будто обращаясь к самому себе:

— Что есть медитация? Что есть выход из телес­ной оболочки? Что есть пост? Что — сдерживанье ды­хания? Бегство от «я», краткий уход от мук «я»-бытия, краткое забвенье боли и нелепости жизни. Точ­но так же погонщик быков бежит от жизни, находит краткое забвенье в пивной, осушив несколько чарок рисовой водки или кокосовой браги. Тогда он не ощу­щает уже своей самости, не испытывает жизненной боли, тогда ненадолго приходит к нему забвенье. Ус­нув над чаркой рисовой водки, он обретает то же, что обретают Сиддхартха и Говинда, когда после долгих радений покидают свою телесную оболочку, пребы­вая в не-«я». Вот так-то, о Говинда.

На это молвил Говинда:

— Так ты говоришь, о друг мой, а все же созна­ешь, что Сиддхартха не погонщик быков и самана не выпивоха. Пьяница хотя и обретает забвенье, хотя и уходит ненадолго от жизни, давая себе роздых, одна­ко же он, очнувшись от грез, обнаруживает, что все осталось по-прежнему, и не становится мудрее, не пополняет копилку знания, не восходит вверх по сту­пеням.

И Сиддхартха с улыбкой сказал:

— Не знаю, я никогда не был пьяницей. Но что я, Сиддхартха, обретаю в своих радениях и медитациях лишь краткое забвенье и столь же далек от мудрости, от спасенья, как был далек младенцем в утробе мате­ри, — это я знаю, о Говинда, это я знаю.

Также и в другой раз, когда Сиддхартха с Говиндой вышли из лесу и отправились в деревню попро­сить немного пищи для братьев своих и наставников, Сиддхартха заговорил и начал так:

—  Ну что же, о Говинда, на верном ли мы пути? Приближаемся ли к познанию? Приближаемся ли к спасенью? Или, быть может, ходим по кругу — мы, желавшие вырваться из круговорота?

Говинда же сказал:

—  Многому мы научились, Сиддхартха, и много­му нам еще предстоит научиться. Мы не ходим по кру­гу, мы поднимаемся вверх, круг — это спираль, и мы уже взошли на ступеньку-другую.

И Сиддхартха отвечал:

— Как по-твоему, сколько лет старейшему из ас­кетов, нашему почтенному наставнику?

— Лет шестьдесят, — сказал Говинда, — навер­ное, нашему старейшине лет шестьдесят.

На это Сиддхартха:

Шесть десятков лет прожил он и не достиг нир­ваны. Ему и семьдесят сравняется, и восемьдесят, и мы с тобой доживем до столь же преклонного возрас­та, и будем радеть, и поститься, и медитировать. Но нирваны не достигнем, ни он, ни мы. О Говинда, по-моему, из всех саманов, какие есть на свете, ни один не достигнет нирваны, ни один. Мы обретаем утеше­ние, обретаем забвение, обретаем искусные навыки, которыми обманываем себя. Но самого главного, пути из путей, мы не находим.

— Не стоит, — молвил Говинда, — не стоит все же тебе, Сиддхартха, произносить столь страшные речи! Да как же среди такого множества сведущих мужей, среди такого множества брахманов, среди такого мно­жества суровых и почтенных саманов, среди такого множества ищущих, такого множества глубоко рев­ностных, святых мужей не найдется ни одного, что прошел путем из путей?

Сиддхартха же промолвил, и в голосе его слыша­лись равно и печаль, и насмешка, промолвил тихо, чуть печально, чуть насмешливо:

Скоро, Говинда, твой друг покинет эту стезю саманов, по которой так долго шел вместе с тобой. Меня мучит жажда, о Говинда, а на этом долгом пути аскезы жажда моя нисколько не утолилась. Всегда я жаждал познания, всегда был полон вопросов. Я спра­шивал брахманов, год за годом, спрашивал священ­ные Веды, год за годом. Быть может, о Говинда, было бы ничуть не хуже, ничуть не глупее и ничуть не бес­полезнее спросить птицу-носорога или шимпанзе. Много времени я потратил, о Говинда, и по сей день не усвоил до конца такую вот истину: научиться не­возможно ничему! Мне кажется, то, что мы зовем «ученьем», на самом деле не существует. А существу­ет, о друг мой, лишь одно знание, оно повсюду, и это —атман, который во мне, и в тебе, и во всякой твари. И я начинаю думать, что нет у этого знания врага страш­нее, чем желанье знать, чем ученье.

Тут Говинда остановился прямо посреди дороги, воздел руки и произнес:

— Негоже тебе, Сиддхартха, пугать друга такими ре­чами! Поистине страх пробуждают твои слова в моем сердце. Ты только представь себе: если все так, как ты говоришь, если ученья не существует, зачем тогда нужна священность молитв, зачем почтенность варны брахма­нов, зачем святость подвижников-саманов?! Что, о Сидд­хартха, что станется тогда со всем, что есть на земле свя­того и священного, ценного и достойного почтения?!

И Говинда пробормотал про себя стихи, стихи из Упанишад:

Блажен, кто в размышленье, просветлевши духом, погружается в атман,

Невыразимо словами блаженство сердца ею.

Но Сиддхартха молчал. Он обдумывал слова, ска­занные Говиндой, и додумал их до конца.

«Да, что же останется от всего, что казалось нам свято и священно? — думал он, стоя с поникшей го­ловою. — Что останется? Что уцелеет?» И он покачал головой.

И вот однажды, когда юноши прожили у саманов около трех лет, деля с подвижниками их радения, до­шла до них многими — прямыми и окольными — пу­тями одна весть, молва, легенда: явился-де некто, по имени Готама, Возвышенный, Будда, он преодолел в себе страданье мира и остановил колесо перерожде­ний. Возглашая проповеди, в окруженье учеников он-де странствует по городам и весям, неимущий, безрод­ный, безженый, в желтом одеянии аскета, но с ясным челом, исполненный радости, и брахманы и князья склоняются перед ним и делаются учениками его.

Эта весть, эта молва, эта сказка раздавалась, воспаряла то здесь, то там, в городах о ней толковали брахманы, в лесу — подвижники-саманы, вновь и вновь имя Готамы, Будды, достигало ушей Сиддхартхи и его друга — сказанное по-доброму и со злостью, с похвалою и с поношением.

Подобно тому как в краю, где властвует чума, воз­никает весть, будто там-то и там-то явился человек, мудрец, ведун, чьего слова и дыханья довольно, что­бы исцелить каждого из пораженных моровою язвой, и как затем эта весть бежит по всей стране и всяк го­ворит о ней, многие верят, многие сомневаются, а многие тотчас сбираются в путь, чтобы повидать муд­реца, спасителя, — вот так же разнеслась по здешне­му краю эта молва, благоуханно-парящая молва о Готаме, о Будде, мудреце из рода Шакья. Ему, говорили верующие, присуще высшее познанье, он помнил о своих прошлых жизнях, он достиг нирваны и уже не возвращался более в круговорот, не погружался в мут­ный поток перерождений. Много дивного и неверо­ятного рассказывали о нем, он творил чудеса, одолел демона, беседовал с богами. Противники же его и не­верующие говорили, что этот Готама — тщеславный обольститель, что он проводит свои дни в удоволь­ствиях, пренебрегает жертвами, не обладает учено­стью и не знает ни радений, ни умерщвления плоти.

Сладостно звучала молва о Будде, волшебством веяло от этих рассказов. Болен был мир, нестерпимо тяжела была жизнь — и вот здесь словно забил источ­ник, словно раздался зов предвестника, утешный, ласковый, исполненный благородных обетов. Повсюду, куда доносилась молва о Будде, повсюду в индийских землях прислушивались к ней юноши и загорались ожиданием, загорались надеждой, и сыновья брахманов что в городах, что в деревнях дарили гостеприим­ством всякого странника и пришельца, если прино­сил он весть о нем, о Возвышенном, о Шакьямуни.

Добралась эта молва и до аскетов в лесу, и до Сиддхартхи, идо Говинды, медленно, капля по капле, каж­дая капля тяжела от надежды, каждая — тяжела от со­мнений. Они мало говорили об этом, ибо старейши­не саманов молва пришлась не по душе. Он слыхал, что мнимый этот Будда некогда был аскетом и жил в лесу, потом, однако, вновь обратился к благополуч­ной жизни и мирским удовольствиям, и оттого ста­рый аскет ни в грош не ставил этого Готаму.

— О Сиддхартха, — сказал однажды Говинда сво­ему другу, — нынче я был в деревне, и один брахман пригласил меня в свой дом, а в доме его находился некий сын брахмана из Магадхи, который собствен­ными глазами видел Будду и слышал его проповеди. Поистине заболело у меня в груди, и я подумал: хоро­шо бы и мне, хорошо бы нам обоим, мне и Сиддхар- тхе, дожить до мгновенья, когда мы услышим проповедь из уст Совершенного! Скажи, друг мой, не от­пятиться ли и нам туда, не послушать ли проповедь из уст самого Будды?

Ответил Сиддхартха:

Всегда, о Говинда, я думал, что Говинда останется у саманов, всегда полагал я, что цель его— до­стичь шестидесяти- и семидесятилетнего возраста, упражняясь в искусствах и раденьях, которые украша­ли пикета. И вот оказывается, я слишком мало знал Гоиинду, мало знал о сердце его. Итак, мой дорогой, ты желаешь отправиться в дорогу, туда, где Будда про­поведует свое учение.

И Говинда произнес:

— Тебе угодно насмешничать. Что ж, насмешничай, о Сиддхартха, изволь! Но разве не проснулось и в тебе желание, стремление услышать эту проповедь?

— И   не ты ли говорил мне, что недолго осталось тебе миги путем саманов?

Тут Сиддхартха рассмеялся, по своему обычаю, причем тон его голоса окрасился легкой печалью и некой насмешкой, и молвил:

— Хорошо сказал ты, Говинда, правильно ты за­помнил. Но вспомни же и иное, услышанное от меня — что я не доверяю проповедям и учению, что они наскучили мне и невелика моя вера в слова, приходящие к нам от наставников. Впрочем, лад­но, я готов услышать то учение — хотя в сердце моем полагаю, что лучший плод этого учения мы уже вку­сили.

На это Говинда:

— Твоя готовность радует мне сердце. Но скажи, как это возможно? Как учение Готамы, которого мы еще не слыхали, могло уже открыть нам свой лучший плод?

И отвечал Сиддхартха:

—  Давай, о Говинда, вкусим этот плод и подо­ждем, что будет! Плод же этот, которым мы уже те­перь обязаны Готаме, плод этот — клич уйти от аске­тов! Ну а дарует ли он нам иное и лучшее, о друг мой, придется подождать, со спокойной душою.

В этот же самый день Сиддхартха сообщил ста­рейшине саманов, что решил покинуть его. О своем решении он известил старейшину со всей учтивостью и скромностью, каковые подобают младшему годами и ученику. Самана же разгневался, что юноши поже­лали оставить его, и говорил громко, и употреблял гру­бые, бранные слова.

Говинда испугался и пришел в замешательство. Сиддхартха, однако, наклонился к уху Говинды и про­шептал:

— Сейчас я покажу старику, что кое-чему у него научился.

Он стал перед саманой, сосредоточившись душою, вперился взглядом в глаза старика, зачаровал его, ли­шил речи, лишил воли, подчинил его себе, приказал без единого слова сделать все, что он, Сиддхартха, тре­бует. Старик умолк, взгляд у него стал стеклянным, воля оцепенела, руки повисли, бессильный, он поко­рился чарам Сиддхартхи. А мысли Сиддхартхи овла­дели саманой, он поневоле исполнил все, что они повелевали. И вот старик несколько раз поклонился, же­стом дал им свое благословение, запинаясь произнес благочестивое напутствие. И юноши поклонились в ответ, поблагодарили за напутствие и, попрощавшись, отправились в дорогу.

Говинда сказал по пути:

— О Сиддхартха, ты научился у аскетов большему, чем я думал. Трудно, очень трудно зачаровать старика-саману. Поистине останься ты там — и вскоре научился бы ходить по водам.

— Я не жажду ходить по водам, — молвил Сидд­хартха. — Пусть такими искусствами довольствуются старики аскеты.

 

Продолжение

Материал взят с книги Германа ГЕССЕ

Автор сайта Всемогущие желает Вам приятного чтения

 

 

Поделиться в соц. сетях

Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Мой Мир
Опубликовать в Одноклассники

5 октября 2012 автор vitalij

Рубрика: Герман ГЕССЕ | Комментариев нет


Новые статьи о духовном развитии Вам на почту. Подпишись!!!

Ваше имя: *
Ваш e-mail: *
Подписчиков:

Добавить комментарий

XHTML: Вы можете использовать теги: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>

Учтите: Ваш комментарий ожидает проверки, поэтому не надо нервничать и пытаться отправить его повторно.